Вот какая она, Соня, стала — такая же никчемная, как и все другие. Она по вечерам прихорашивается и радуется, если ею восхищаются. Надо в этом откровенно признаться. «Но ты, Соня, иди своим путем...» В Каннах ее ждет мистер Уорд, он каждый день шлет ей телеграммы. Он красивый мужчина и будет целовать Соню и прижимать ее к своей груди, Соня позволит ему делать это. Подумать страшно!

Соня очень бледна, она устала и просит Янко уйти. Янко до сих пор еще не сказал ни слова о том, что он строится. Однажды вечером, когда Соня опять ходила взад и вперед, совсем забыв, что Янко сидит тут, он заговорил о своем доме и показал ей план. Соня удивилась и густо покраснела. Так вот что он строит! Она стала расспрашивать, углубилась в чертежи. Она была поражена, взволнована и вдруг заговорила своим прежним голосом.

— Да это настоящий дворец, Янко! — воскликнула она. — И в сущности это два здания, соединенные большим холлом. А зачем тебе два дома, Янко?

Янко не нужно вообще никакого дома — ему достаточно одной комнаты. Но если уж строить, то строить так, чтобы было на что взглянуть... В одном флигеле он будет жить сам, другой предназначается для гостей или для кого-нибудь, кто согласился бы жить под одной крышей с ним.

На следующий день он повез Соню на свою постройку. Соня не переставала удивляться: она не ожидала увидеть ничего подобного. Она восхищалась старыми тополями и липами. Нигде в окрестностях Анатоля нет таких деревьев. Она попросила Янко, чтобы тот позволил ей составить план разбивки парка и сада. Когда она опять будет сидеть в этих отвратительных отелях, у нее по крайней мере будет интересное занятие.

Баронесса Ипсиланти всё чаще слала письма и телеграммы. Ей нездоровится. Постоянные дожди, бури. Она хочет уехать из Канн и направиться в Сицилию. Соня тревожилась, она не могла больше оставлять мать одну и решила ехать. Вечером накануне отъезда Янко нашел ее странно возбужденной. Глаза ее блестели как в лихорадке.

— Я должна поговорить с тобой, — взволнованно сказала она. — После ужина я откровенно поговорю с тобой, Янко, хотя это мне и нелегко.

И после ужина она сказала Янко, что отныне принадлежит ему — с этого вечера. Она провела много бессонных ночей и всё продумала. Он — единственный человек, который ничего не требовал от нее. Она убедилась в том, какой он добрый и славный, и поэтому вверяет ему свою судьбу. Мать не хочет возвращаться в Анатоль до весны, и она, пожалуй, права: при ее расшатанном здоровье здешняя суровая зима только повредила бы ей. Зиму Соне придется провести с матерью, но весной она непременно вернется, что бы мама ни говорила. И тогда она будет жить у Янко — на правах любовницы, друга или жены, как он пожелает.

Они проговорили всю ночь до тех пор, пока в окна не заглянуло солнце. Янко был точно в дурмане.

То, что случилось с монастырем, постигло и Феликса. Он больше не выходит в свой сад; стоит высунуть голову в дверь, и перед тобой уже торчат эти ужасные буровые вышки, которые он ненавидит всеми силами своей души. Он сидит теперь за письменным столом, заткнув уши ватой. Его сад — это последний земельный участок на горе, оставшийся в частных руках. Но «Анатолийская нефть» не терпит никакой чужой собственности среди своих владений. И всё же Феликс не отступит перед нефтью, нет, никогда! Ему предлагали деньги, много денег. Нет, Феликса Грегора не возьмешь и деньгами. Мрачный, ходит он взад и вперед по библиотеке в своих лаптях. Чтобы заставить его сдаться, у самого забора его сада устроили склад труб, и с утра до позднего вечера над ухом Феликса лязгают тяжелые трубы и грохочут грузовики. Феликс хочет жаловаться на «Анатолийскую нефть», но Рауль только улыбается, а Жак поднимает Феликса на смех, когда тот просит брата заступиться за него перед компанией.