В этот раз все свалили на Светлану Дмитриевну, и у нее вышла круть. Лихая. Потому что без меня, наверно. Меня, правда, Светлана Дмитриевна тоже захомутать хотела: ты, говорит, опытный ведь уже, можешь тот же самый стишок рассказать, допустим. Не допустим, подумал я, хоть и помнил стих до сих пор: хватит с меня и того, что тетки из хозчасти, знавшие татарский, до сих пор над моим произношением ржали и обзывали меня «кумэклэшеп». Как будто я виноват, что прочитал, как на той бумажке написано. А кроме стихов, я ничего не умел. Разве что поотжиматься на время или мелом нарисовать на асфальте средневекового рыцаря. Этого я предлагать не стал, и слава богу. Куда мне на сцену с рожей набок и губой толще носа – ни поздороваться, ни свистнуть, ни башкой мотнуть без стона.

Обошлись без меня. Шикарно обошлись.

Сперва из-за простынь вышел ушастый пацан с обыкновенным пионерским горном. Он коротко взглянул на кочкодром болтающих голов, не обращавших внимания на сцену, поднес мундштук ко рту и выдал такую пронзительную и длинную ноту, что даже я подпрыгнул, хотя стоял, как всегда, в задних рядах, чтобы смыться пораньше, девчонки вокруг хором позатыкали уши ладонями, а салажня у сцены аж повскрикивала. Пацан мотнул головой так, что горн нарисовал золотую дугу, и задудел потише – и очень красиво. Я горны терпеть не могу, у них звук жестяной и всегда фальшивый, к тому же чересчур громкий, и вообще они не для радости, а для неприятностей: с постели там вставать, в ногу шагать или в атаку идти. Но тут горн пел чисто и высоко, как в телевизоре, и ноты были тоскливыми, но звучали гордо – так, что хотелось выпрямиться, а ржать над красной и сжатой в кулачок мордой горниста не хотелось.

И оборвалась мелодия раньше, чем успела надоесть. Ушастый убежал, не дождавшись аплодисментов, а они были, бурные и долгие, но он все равно не вышел. Вышла Светлана Дмитриевна, сказала, что это Муса Гимадиев из четвертого отряда, победитель и лауреат чего-то там, – и все опять захлопали, так что я не услышал, как называется мелодия, которую Муса играл. Надо потом отловить его и уточнить, решил я и тут же забыл, потому что вдоль нижней ступеньки и чуть ли не по головам опять заохавших салажат с дробным топотом помчались навстречу друг другу две крепенькие девчонки с одинаковыми короткими косичками и в черных купальниках, надетых поверх красных колготок, – и я даже ухмыльнуться не успел, потому что, поравнявшись, девчонки принялись фигачить сальто и курбеты в диком темпе, и у меня чуть глаза не разъехались из-за попытки уследить за обеими. Они кувыркались четко и синхронно, разлетаясь все дальше, и остановились с одновременным громким подскоком. Раскинули руки, поклонились и вчесали по ступенькам вверх, играя туго обтянутыми круглыми черными грудками, а потом почти круглыми красными икрами.

Их звали Оксана и Айгуль, и они оказались тоже какими-то чемпионками из четвертого отряда – Светлана Дмитриевна сказала это под рев и хлопки, умолкавшие с большой неохотой: каждый номер был как будто плотинкой, которая втыкалась в ручей аплодисментов, и они копились, набухали, окружали, подтапливали номер – почти все смотрели на сцену с глупой улыбкой и приведя ладони в полную боевую готовность. Едва номер завершался, плотина рушилась и накрывалась слоем восторженного шума.

Генка пародировал Пал Саныча, Валерика и Светлану Дмитриевну – и это был вообще ржач дикий даже для тех, кто не успел еще с ними толком познакомиться. Зрители гоготали, вертели головами и толкали друг друга, показывая на спародированного товарища. Но его легко было узнать без указки, особенно Валерика, который недобро кивал в такт Генкиной речи про «Смотрим на пальцы, считаем, сколько их: рряз. Двва-а». Пал Саныч пытался смотреть спокойно, но пару раз нечаянно задрал брови и наклонил голову как раз тогда, когда Генка это изобразил, – и площадь легла.