Джима и его товарищей встретил первый сержант — высокий тощий человек, который прежде торговал хозяйственными принадлежностями.

— Вы теперь в ВВС! — сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал пугающе. — Может, вам кто рассказывал, что у нас строгости поменьше, чем в других войсках, но это враньё. Вы меня поняли? Поняли, что я сказал? У нас здесь дисциплина круглые сутки, потому что это очень важный штаб, не забывайте об этом. Генерал у нас крутой, а потому — не лезть на рожон, делать, что положено, и всё у вас будет хорошо.

Но служба в ВВС была полегче, чем в пехоте. О дисциплине нередко забывали — штабные везде штабные, и Джим к ним относился с некоторым презрением. Хотя деревянные, покрытые толем казармы выглядели мрачно, а кормили их отвратительно, жизнь была сносной. В первые месяцы ни Джим, ни его товарищи вообще не общались со штабными. Они самонадеянно пытались сохранять свою индивидуальность и независимость.

Один день ничем не отличался от другого. Ранним утром из громкоговорителя на стене доносились звуки подъема. Солдаты зевали и чертыхались. Первый сержант проходил по казарме, громкой бранью поднимая на ноги спящих. Затем они пробегали по морозному воздуху двадцать ярдов до сортира, а потом отправлялись на завтрак в столовую. Джим автоматически поглощал пищу, даже не чувствуя, что ест.

После завтрака первый сержант назначал солдат на работы. Работа нередко была тяжелой: строительство казарм, погрузка мусора, ремонт взлетно-посадочных полос. Но тяжелой работы было немного.

Нередко выдавались дни, когда Джим вообще был предоставлен сам себе. И тогда он отправлялся к длинным взлетно-посадочным полосам и смотрел, как взлетают и садятся В-17 и В-24. Экипажи бомбардировщиков явно были довольны тем, что делали, в отличие от солдат, которые равнодушно выполняли порученную им бессмысленную работу.

В особенности Джима поразил один пилот, неугомонный блондин, очень популярный у наземных экипажей. Он напевал популярные песенки громким невыразительным голосом, участвовал во всех шумных играх и вообще наслаждался жизнью. Однажды Джим столкнулся с ним лицом к лицу. Джим отдал честь, но пилот, улыбнувшись, хлопнул его по плечу и сказал «Привет!», как один мальчишка другому. Джим был ошеломлен, но этим все и кончилось. Их разделяло офицерское звание летчика. Это было грустно.

Друзей у Джима не было. Он избегал мужских компаний, собиравшихся по вечерам в казарме. Вместо этого он ходил в кино или читал книги, среди которых ему попался и роман Салливана. Он прочел, и ему показалось, что это написано кем-то совершенно ему незнакомым.

Время от времени он ездил в Колорадо-Спрингс, где ему встречались солдаты с голодными глазами, рассчитывающие увидеть такую же жажду в глазах кого-нибудь еще. Но Джим не обращал на них внимание. Секс его не интересовал.

В конце концов один из офицеров-кадровиков обратил внимание, что Джим был тренером по теннису, и перевел его в специальную службу на должность инструктора по физической подготовке.

Его жизнь после этого улучшилась. Он поладил с капитаном Бэнксом, офицером специальной службы, футболистом, который прежде был пилотом. Его списали на землю по здоровью. Капитан Бэнкс, как сомнамбула, ходил по своему кабинету, подписывал необходимые бумаги, даже не сознавая, что делает. Как и многие офицеры авиабазы, он перепоручил свои обязанности сержанту.

Сержант Кервински — стройный темноволосый человек. Он носил на мизинце большой перстень с бриллиантом, говорил быстро и часто краснел. Даже невинный глаз заметил бы, как обрадовался сержант, когда Джима перевели в его отделение. Теперь жди неприятностей, подумал Джим.

В подразделение специальной службы входили те, кто работал в театре и библиотеке базы, кто ставил пьесы и радиопрограммы, издавал газету.