Шоу был немного сбит с толку, но письмо было вполне в духе Джима. Джим всегда говорил без обиняков. Внезапно сексуальные воспоминания кольнули Шоу в сердце. Тут он увидел, что Джордж смотрит на него.

— Это что? — спросил он. — Письмо от поклонницы?

Шоу мечтательно улыбнулся:

— Нет. От одного парнишки, которого я когда-то знал. Его зовут Джим Уиллард, я показывал тебе его фотографию.

— Что с ним случилось?

— Он ушёл в армию, — бойко солгал Шоу, — он мне часто пишет, я думаю, он всё ещё влюблён в меня. Так он, по крайней мере, говорит. Но я к нему больше ничего не чувствую — забавно, не правда ли?

Джордж кивнул. На него это не произвело никакого впечатления. Шоу послал его в беседку за джином.

Вечернее солнце светило ему в лицо, мягкий ветерок, насыщенный ароматами цветов, ласково холодил его кожу, и все несчастья Шоу подёрнулись этакой дымкой, вовсе даже не лишённой приятности. Он был совсем один в этом мире. Осознание этого приводило его в ужас. Конечно, у него была мать в Балтиморе и несколько друзей на студии, были ещё миллионы, которые знали о его существовании и сочли бы за честь дружить с ним. И всё же, покорив целый мир, он был по-прежнему очень и очень одинок. Но тут ему подумалось, что в роли узника славы есть что-то величественное. Он придал своему взгляду задумчивое выражение. «Ах, какое расточительство, — подумал он о себе, — отдавать свою любовь тем, кто не умеет на неё ответить». Никто не может сравниться с ним по глубине чувств. Трагическая фигура, он сидел, глядя на закатное солнце, абсолютно довольный собой.

Появился Джордж с выпивкой.

— Вот, — он подал Шоу один из стаканов.

Шоу нарочито ласково поблагодарил его.

— С тобой всё в порядке, Ронни?

— Да, спасибо.

Джин был холодным. Он вдруг почувствовал резь в желудке. На мгновение его охватила паника, но потом он рыгнул, и боль прошла. Это были всего лишь газы.

Мистер Уиллард умирал, и миссис Уиллард желала только, чтобы это случилось поскорее. Видимо, скверный характер за долгие годы разрушил его печень и ослабил сердце. Доктора только и могли что заглушать боль большими дозами морфия. Миссис Уиллард поморщилась, войдя в комнату больного: в воздухе висел тяжёлый запах лекарств и смерти. Мистер Уиллард лежал на спине и шумно дышал, его лицо было жёлтым, отёчным, а когда-то брюзжащий рот ввалился. Глаза из-за морфия были похожи на матовое стекло.

— Это ты, Бесс? — голос его звучал хрипло.

— Я, дорогой. Как ты?

Она поправила подушки.

— Лучше. Доктор сказал, что мне лучше.

Предыдущим вечером врач сказал миссис Уиллард, что её муж вряд ли проживёт ещё неделю.

— Я знаю. Он мне сказал то же самое.

— Значит, я скоро встану на ноги.

Мистер Уиллард не желал признаваться себе, что умирает. Он спросил жену, как идут дела в суде.

— Всё замечательно, дорогой. Пока тебя нет, твою работу делает мистер Перкинс.

— Перкинс глуп как пень, — сказал мистер Уиллард.

— Я уверена, он очень старается. А потом, он ведь только замещает тебя.

Мистер Уиллард что-то буркнул и закрыл глаза. Жена бесстрастно смотрела на его высохшее жёлтое лицо, думая, куда мог подеваться его страховой полис. В доме она его не нашла, но в завещании, а оно хранилось в адвокатской конторе, всё будет сказано.