— Вы владелец дома? Я звоню из полицейского управления.

— Полиция? У меня неприятности?

Определенно ребенок.

— Нет. Я просто хочу поговорить с твоими родителями. Они дома?

— У меня только мамочка.

— Хорошо, а она дома?

— Да.

— Ты можешь ее позвать?

— Она делает зарядку в своей комнате.

— Хорошо, но ты же можешь позвать ее? — Договориться с этим малышом было непросто.

— Мне нельзя ее беспокоить, когда она занимается гимнастикой.

— Как тебя зовут?

— Бенджамин.

Элли отметила про себя: надо отчитать мать, не объяснившую ребенку, что нельзя говорить с незнакомцами.

— Это очень важно, Бенджамин. Я скажу ей, что это я попросила ее позвать, ладно?

— Но там у нее кто-то есть. И она велела мне никогда-никогда-никогда не заходить, если делает с ним зарядку.

Элли ясно представила, какой зарядкой занимается Бенджаминова мамочка в спальне среди бела дня, и ей не хотелось взваливать на себя ответственность за то, что увидит этот мальчишка, если прямо сейчас откроет мамину дверь.

— А давно вы живете в этом доме, Бенджамин?

— Давно. Всегда, наверное.

— Ты в нем родился?

— Не знаю. По-моему, детей приносят из больницы… Но моему старшему брату шестнадцать, а его измеряли по той же двери, что и меня — там, в подвале. И я уже выше, чем он в семь лет.

Значит, Бенджаминова мама живет в этом доме не меньше девяти лет.

— А как зовут твою маму, Бенджамин?

— Энн. Энн Хан.

— Тебе нужно постучать в мамину дверь. Хорошо, Бенджамин? Только ни в коем случае не открывай! — с нажимом проговорила Элли. — И не заглядывай. Просто постучи. Громко-громко. И скажи, что ей звонят из полиции.

Элли потребовалась еще несколько раз убедить Бенджамина, что ему не грозит взбучка, но в конце концов мальчик согласился. И сделал все в точности, как его просили. У малыша были крепкие кулачки и сильные легкие.

— Алло?

В голосе женщины слышались одновременно тревога, усталость и досада. Очевидно, ее партнер по гимнастике был весьма одаренным тренером.

— Госпожа Хан? Меня зовут Элли Хэтчер. Я звоню из Полицейского управления Нью-Йорка насчет вашей бывшей соседки, Тани Эббот.

— Тани? — Напряжение в голосе пропало, как только женщина отдышалась и настроилась на беседу.

— Да. Мы полагаем, что она стала важным свидетелем по делу об убийстве, и пытаемся найти членов семьи, которые поддерживают с ней отношения.

— Я не общалась с ней с тех пор, как продали дом, значит… Это было года три назад.

— Вы общались с ней после смерти Марион?

— Ее матери. Верно. Таня — она же, знаете… Хотя, наверное, вы не знаете. Она была трудной девочкой. Дома почти не бывала, все время туда-сюда, словно жила на молодежной турбазе. Я вам так скажу: Марион была святая. Она всю жизнь дочке отдала, в лепешку готова была расшибиться ради этой девчонки. А Таня? Когда-то она была славной девочкой. Даже частенько сидела с моим старшим, когда он еще грудничком был. Но в подростковом возрасте… Говорю вам, ни одна девочка еще не превращалась так быстро из учительской любимицы в… Ладно, скажу прямо — в маленькую Лолиту, вот кем она стала.

Элли поняла: единственное, что радовало Энн Хан больше, чем «зарядка», — это сплетни о соседях.

— Вы сказали, что Таня дома не засиживалась и частенько уходила.