Калаян усмехается, вспоминая лицо Генриха Карловича, когда тот без всякой связи с его рассказом спрашивает о казни "свиньей", которой якобы подвергает Аджиев своих врагов. От кого, интересно, он слышал про это? Уж не от Стреляного ли, блатного выскочки, который трется подле хозяина, будто его верный опричник? А Шиманко боится, ох как боится Шиманко! Армен и сам с удовольствием утопил бы в сортире эту трусливую мразь, но сегодня он - боец его стана.

Автомобиль останавливается в знакомом переулке. Армен расплачивается и выходит прямо перед закрытыми воротами в их двор. Он нажимает кнопку звонка, но вахтер, видно, спит, и тогда Армен достает ключи. Дом возвышается перед ним темной громадой, ни в одном окне нет света. Люди на дачах, за границей или просто спят. Он смотрит на часы. Около половины второго. Долго же он добирался, дурацкая затея, однако, была - пойти пешком. Но ничего, сейчас по пустынным улицам и шоссе он быстро проскочит до дачи.

Комната вахтера пуста, на столе виден недопитый стакан чая, но это не настораживает Калаяна, этот парень живет в их же доме, в подвальном этаже, и пошел, наверное, соснуть к себе.

В квартире Армен задерживаться не собирается. Чемоданчик готов, он закинет его в багажник. Деньги, паспорт и билет на самолет при нем.

Армен достает из холодильника водку, открывает баночку селедки в чесночном соусе, садится на стул в столовой. "На посошок!" - мысленно говорит он себе. И пьет одну за другой три стопки, будто воду. Ему не хочется закусывать, но надо ведь хоть немного перебить спиртной дух на случай, если остановят.

Пора уходить. Не оглядываясь, он идет в прихожую, открывает дверь и оказывается на лестничной клетке. Все. Теперь главное - повидать жену, проститься, хоть мысленно, с детьми. Они все, конечно, спят. И он уйдет до рассвета, уйдет незаметно, оставив машину. С одним только легким чемоданчиком. Деньги ждут его в Австрии. Счет оформлен. Армену не придется ни о чем беспокоиться. Он богат, свободен и еще молод. И давно не чувствовал себя так спокойно и хорошо.

Вахтер внизу по-прежнему не появился. Армен, никем не замеченный, выходит во двор. Машина стоит под деревьями около трансформаторной будки. Наконец-то он за рулем. Надо только будет еще выйти, чтобы открыть ворота.

Автомобиль осторожно петляет по переулкам и выезжает на Садовое кольцо. Скоро этот город с его ужасными уличными манекенами остается позади. Шоссе совершенно пустынно, ехать так - одно удовольствие. Армен думает об Австрии, где он не был ни разу, а потом зачем-то вспоминает Париж, в котором побывал однажды осенью. Темную бронзу платанов, сиреневые туманы над Сеной, дворики Латинского квартала...

Его "Форд" постепенно все набирает и набирает скорость. Армен посматривает на часы и прибавляет еще, стрелка спидометра уже давно перевалила за сто, и тут Калаян чувствует, что машина перестает подчиняться ему. Она летит, совершенно неуправляемая, сама по себе, а он ничего не может поделать с ней. Холодный пот выступает у него на висках, тормоза отказали, он это понимает совершенно отчетливо. "Но почему, почему?" - чуть не кричит он, и тут же все становится ясно. В голове все смешалось, он потерял самообладание, он обречен.

Впереди мост. "Форд" взлетает на его неровное покрытие, выезжает на встречную полосу и, разбивая парапет, медленно падает вниз, или это только так кажется Армену, ведь сейчас он как будто видит эту картину со стороны. Себя в медленно падающей машине. Словно в кино. Это его последнее видение перед тьмой.

Когда же это он догадался, что в сексуальном плане не принадлежит к большинству? Наверное, лет в 16. Именно тогда Мирон понял, что он "голубой", мазохист и онанист в одном лице. В общем, тот человек, который выделяется из общей массы и на которого принято вешать ярлык - "извращенец". Хотя, между прочим, ему больше нравилось слово "изощрение", нежели "извращение".