Аджиев уловил оживление на мрачном до того лице Федора и завершил свой рассказ:

- Я тебе картину нарисовал. Есть мнение, что договориться надо, а я не хочу... Чего ради? Я никому не должен. Ты меня понял?

- Да как не понять... - неуверенно начал Федор и быстро спросил: А вы хоть знаете кто?.. Ведь не Купец же, он от дел отошел.

- Вот ты и поможешь мне выяснить кто... - обрадованно откликнулся Артур Нерсесович. - Видишь, ты о Купце слыхал. Осталось всего чуть-чуть: куда от него цепочка тянется? С кем этот Павел Сергеевич связан? Нет такого в городе клуба - "Золотое руно". Легально - нет. А что тогда есть?

"Вы бы у жены лучше спросили", - чуть было не сказал вслух Федор и усмехнулся.

Аджиев как будто догадался, нахмурил брови и отвернулся к окну.

- Дело-то уж больно рискованное...

Артур Нерсесович молчал, и Федор не стал продолжать начатую фразу.

- Бери любых людей, денег тоже не жалко... Мне главное - гниду раздавить. Я им дорожку не переходил. Задарма схавать хотят то, что мне кровно досталось? Жаль, что я этого Раздольского упустил. Маху дал. Мне его надо было брать и дожимать так, чтоб моча из глаз потекла.

И опять Федора удивило то, что он никак не вспоминал жену. "Может, ее уже и в живых нет?" - почему-то подумалось ему, и легкий озноб прошел по спине.

- Люди ваши не проканают, - наконец сказал Федор. - От них за версту ментовкой несет. Хата в Москве мне нужна. И деньги, да. А еще... - Он задумался.

- Оружие? - спросил Аджиев.

- Да нет, этого пока не надо. - Федор махнул рукой.

- Значит, берешься? - азартно хлопнул ладонью по колену Артур Нерсесович.

- Дорого стоить будет, - твердо сказал Федор. - И бабки - вперед.

- Не веришь мне, что ли? - с насмешкой покосился на него Аджиев.

- Верю всякому зверю, но табачок врозь. - Федор указал рукой на светофор: - Остановите здесь. Я до вечера в городе прошвырнусь.

...Глухарь встретил его приветливо, но почему-то Федору показалось, что был он напряжен и держался настороже. Объяснений этому Артюхов не находил и решил, что все это ему только кажется. Нельзя было поддаваться мнительности. Плохой признак - подобное настроение. Значит, шкура чувствует, что опасность близка, и любыми путями жаждет уцелеть. Жить, жить - все кричало в нем, уже не подчиняясь разуму, который предал.

Какого черта он согласился на предложение Аджиева? Жадность сгубила? Ведь были же у него деньги, но хотелось еще. И тогда - взять Светку и раствориться, исчезнуть из этих пределов уже навсегда.

А Глухарь как будто бы торопился куда-то: в дом его не звал, пригласил в саду на скамейке посидеть. Туда же принес миску с картошкой и огурцами, нарезал на шатком столике колбасу, что Федор привез, но водку отверг, сославшись на давление.

- Как, совсем не будешь? - удивился Артюхов, подозревая, что у Глухаря случилось нечто чрезвычайное.

- Совсем, доктор не велел, - подтвердил тот. - Ты пей, не стесняйся. А я вот молочка.

Федор выпил стопку, но напряжение от Игната, видно, передалось ему. Удовольствия никакого не испытал, да и всякое желание еще выпить пропало. Но знал: вопросов никаких задавать нельзя, если сам Глухарь молчит.

- Ты про меня не забыл? - не выдержал, спросил все-таки, налегая на еду.

- Как забыть? - зачастил Игнат. - Я слову верный. Заезжали тут ко мне, поговорил. Крепко за шесть лет, Федя, все поменялось. Когда зону топчешь, день как год тянется.