- Ефрем Борисович, - Федор собирается с духом, - может, вы что-то хотите передать Елене Сергеевне?

Раздольский вздрагивает, будто ошпаренный.

- Елене? - переспрашивает и замолкает. - Нет... Наверное, не надо. - В его голосе чувствуется паника.

- Но, может, ей все-таки дать понять, что вы живы?

- А зачем? - Вопрос звучит равнодушно. - После всего? Я не знаю... Нет... Потом, если... Если я все-таки уеду... Вы же сами сказали о слухах...

- Хорошо. - Федор, не выходя, открывает ему дверцу. - Снимите повязку. Мы приехали.

Ефрем Борисович сдирает с глаз черную тряпку. Федор видит в зеркальце, какие затравленные у него глаза. Затем осторожно опускает ноги на землю, как инвалид, которому еще предстоит заново учиться ходить.

Артюхов дает задний ход и, разворачиваясь, видит, что тот по-прежнему стоит посреди улицы. Нелепая худая фигура в жеваном костюме с развевающимися на утреннем ветру волосами.

"Граф Монте-Кристо", - усмехается Федор, набирая скорость.

Глухарь, одетый под счетовода из фильмов тридцатых годов: сапоги, белая полотняная фуражка и такой же полукитель, - а в общем-то, это его выходной костюм, сидит в задней комнатке фотоателье на Сретенке, разглядывая развешанные по стенам снимки жизнерадостных пухлых младенцев и счастливых молодоженов.

Он давно не наезжал в Москву. Город поразил его своими изменениями: обилием иномарок, рекламой, роскошными вывесками кабаков и магазинов. От самого вокзала он шел на Сретенку пешком, порядком утомился и сейчас хотел лишь одного - напиться крепкого чая, так хорошо действующего на него в жару.

Открылась дверь, откинулась занавеска и вошел его старый кореш Серега Киселев, с которым пришлось вкалывать на лесоповале под Ухтой немало годков. Серега лыс, вертляв, но еще крепок и жилист, он улыбается, обнажая рот, полный стальных коронок.

- Ну, Глухня, вот сюрприз так сюрприз! Не ожидал, что выберешься из своей норы.

- Врать не буду, - после приветствий и всяких необязательных слов говорит Игнат, - нужда привела.

- Я лавочку закрыл, - откликается Серега, которому уже, наверное, за семьдесят, но он - Серега для Глухаря, который помнит его юнцом.

- Это хорошо. Чайку бы... - замечает Игнат.

- Может, домой ко мне поедем? - предлагает старый друг. - Там хозяйка раскинет стол...

- Нет, - качает головой Игнат. - Мне до вечера обернуться надо. Животина ждет. Лучше бы вы ко мне на молочко собрались. Я пристройку кирпичную поднял, спать есть где теперь.

Они говорят о домашних делах, о родственниках и знакомых, пока Серега ставит электрический чайник, достает из холодильника хлеб и сыр.

- Я тут тоже кое-что принес. - Игнат вынимает из старой брезентовой сумки огурцы, вареные яйца, большой пакет ранних яблок. - Все свое, - хвалится он, - а яблоки хозяйке отнесешь, скажешь, от меня.

Чай пьют со смородиновым листом и травкой мелиссой, тоже привезенными Игнатом. И все вспоминают, перебирая по очереди, ушедших друзей и братов.

- Ты не слыхал? - вдруг спрашивает Игнат. - Племяш погиб у меня... Недавно.

- Кто же это? - удивляется Серега.

- Да что он родня мне, мало кто знал... Славка Кротов.

- Крот? - Киселев поражен, его узенькие татарские глазки становятся еще уже.

- Да, он... Сгубили парня ни за что ни про что... Заботливый был, меня за отца почитал. У него своих-то уж никого не осталось, померли.

- Так ты из-за этого приехал? - догадывается Серега.

- Из-за этого, - хмурится Игнат. - Москва мне колом в зад - вот как нужна! Я без нее обхожусь, а вот она без меня...

Он замолкает, а друг терпеливо ждет продолжения.

- Здесь беспредел заломал, - твердо говорит Глухарь, - кое-кого на цырлы и на четыре кости поставить надо.