Дрекслер говорил увлеченно, быстро, энергично. Чувствовалось, что говорит он не по писанному, а под порывом вдохновения, сродни тем, что снискали ему славу прекрасного оратора. Это вдохновение иногда казалось Эриху проявлением какой-то высшей магильерской силы, властной над природой. Именно она превращала неприметного усатого господина  в старомодных очках  в излучающего энергию титана, воздух вокруг которого насыщен электричеством до такой степени, что делалось странно, как не выходят из строя фонографы... В такие моменты Эрих замирал перед радиоприемником, боясь пропустить даже не слово, а мельчайший звуковой нюанс, обрывок интонации или ударение. В такие моменты он забывал про радиосигналы, пронзающие атмосферу. Потому что Дрекслер вдруг начинал говорить изнутри его собственного сердца, отчего там делалось тепло. Пропадали расстояния и радиочастоты, оставался лишь звучащий внутри голос, а по всему телу, как по большому колоколу проходил приятный резонанс.

- Разумеется, все не могут в один миг стать магильерами. Но германская наука работает над этим, и успехи ее колоссальны. Согласно нашим данным, количество магильеров растет в арифметической прогрессии, а потенциал уже существующих неуклонно повышается. Нам надо быть готовыми к последующему скачку. А пока необходимо помнить, что магильеры – это первейшая основа нашего общества и позвоночник Германии, всякий магильер – герой и пример для подражания, путеводный факел и надежный ориентир. Слава магильерам! Слава Германии!

Эрих выключил радиоприемник.

Он торопливо съел кусок хлеба с колбасой всухомятку, затем сел в своей комнате, открыв учебники. С арифметикой, пожалуй, придется прилично повозиться, а вот естественные науки – ерунда. Но сделать надо на совесть, а не то отец заметит, если вдруг вздумает проверить… Эрих, конечно, уже не ребенок, чтоб кому-то требовалось проверять домашнее задание, но кто в силах объяснить это родителям?.. Лучше бы приняться сразу сейчас. Родители задержались на службе, но наверняка скоро придут, так что лучше быть начеку.

После ужина они часто сидели вместе на старом продавленном диване в гостиной и говорили. Комната Эриха располагалась слишком далеко, чтоб можно было отчетливо разобрать слова, но опытному люфтмейстеру ничего не стоит создать акустический ручеек, доставляющий к его уху даже маломальское колебание воздуха, пусть даже это бьющаяся в паутине муха.

Эрих попытался вспомнить, когда родители в последний раз разговаривали. Кажется… Да, это было во вторник. Три дня назад. Он вдруг вспомнил этот разговор так хорошо, словно вновь слышал его, записанным на граммофонную пластинку. В тот вечер родители говорили едва слышно, а в голосе отца, глухом и мягком, как старый войлочный халат, сквозило раздражение, обычно ему не свойственное.

- Это безумие, - бормотал отец в беспокойстве, - А безумие не может, не может хорошо закончиться. Какая-то бесконечная авантюра, в которой нас вынуждают участвовать! Как думаешь, откуда все это взялось? Все это магильерство, эти флаги, факела, афиши? Я скажу тебе, откуда. От англичан!

Мать что-то возразила, но осторожно, нерешительно. И отец вновь заговорил, перемежая слова отрывистым сухим кашлем старого курильщика:

- Именно оттуда. Эти английские и французские дельцы, они боятся коммунизма до дрожи в коленках. Боятся, что мы последуем за большевиками.  Боятся за свои фабрики и банки. И чтобы задавить коммунизм в Германии, им надо было вырастить какое-то прожорливое и быстро растущее чудовище, слишком голодное, чтоб быть разумным. Кхх-х-х-кхх-хх! И тут – пожалуйста! Магильеры! Сыграть на чувствах брошенных после войны служак, это было разумно. Разумно и хитро. Обида – мощнейшее топливо, даст фору любому горючему. И оно полыхнуло. Обманутым пообещали восстановление в правах, брошенным на произвол – власть, а обычной серой посредственности – право именоваться сверх-людьми.