Я уже десять лет ничего не пил и не ел. Каждое утро я приходил в себя на одном и том же месте — на пологом склоне холма, расположенного на бескрайней равнине. Я спускался с него, размашисто шагая и спотыкаясь. И первое, что видел впереди себя — это длинную худую тень, извивающуюся змеей на неровностях серой земли. В затылок всегда светило едва поднявшееся солнце.

У подножия этого необычного кургана меня неизменно ждал домик, крепко сколоченный, с черепичной крышей и когда-то застекленной верандой. Рядом рос сад, который постепенно подбирался к небольшому каменистому плато, неизвестно откуда здесь взявшемуся. Вообще вся эта картина очень странно, наверное, выглядела на фоне равнины, простиравшейся во все стороны до горизонта. Но только не для меня. Я больше не умею удивляться, я не умею плакать, радоваться или грустить, я забыл, что такое ненависть и любовь.

У меня здесь есть только отчаяние.

В течение дня можно лежать в тени дома, потому что к полудню — ужасно знойно, или зайти внутрь и перебирать разный хлам, который я насобирал в окрестностях за многие годы. Можно метать нож в бревенчатую стену, благо я научился делать это получше любого смертного… Ха. Смертного. Пожалуй, это должно быть смешно. Также можно пойти куда-нибудь. Просто так, ради того, чтобы не свихнуться окончательно от ожидания и… так хочется добавить: от одиночества. Но это будет нечестно. Ведь каждый день ко мне приходят гости.

Я их всех прекрасно знаю: друзья, родные, жена Лидочка, сын иногда заглядывает, просто знакомые люди. По одиночке. С ними можно посидеть, поговорить, поспорить, поиграть можно… Они сначала всегда веселые и добрые.

А вечером меня убивают.

Первое время, года два, труднее всего было, когда приходили жена или сын. Ну и отец, пожалуй. Я тогда, помнится, был рад, что мама не приходит. До сих пор не знаю — почему? Ей некогда, наверно, дела.

Так вот, вечером меня убивают. Не зависимо ни от чего. Гость сначала начинает раздражаться без видимой причины, потом выходит из себя и хватается за нож… И ничто мне не может помочь! Я испробовал все средства, доступные человеческому разуму и воображению.

Сначала, то есть когда я сам более-менее разобрался в происходящем, я пытался им объяснить, что происходит. Гости отшучивались, не верили, принимали меня за идиота, постепенно зверели и… Я плакал, умолял, стонал, я кричал! А они убивали меня. Ножом в сердце! Я просыпался с утра на холме, и моя грудь помнила леденящий холод стали. А гости, возвращаясь, ничего не помнили и радостно улыбались мне при встрече, с восторгом бросались на шею…

Через некоторое время мне пришла в голову мысль: уходить от дома. Но за несколько часов далеко не убежишь! Они нагоняли. Запыхавшись, они окликали меня и удивлялись: куда это я собрался на ночь глядя? Я убегал, как мог, но они шли наперерез, возникали впереди, неожиданно хлопали по спине, заставляя меня вздрагивать… Заботливо брали за руку, как младенца, отбежавшего слишком далеко от положенного для прогулки места, и вели домой. Говорили мне нежности, жалели, обнимали, недоумевали, злились… И убивали. Я шарахался в сторону, орал, падал и пытался уползти, но гости были быстрее.

«Зачем?» — спрашивал я, сходя с ума.

А в ответ получал сталь под ребро… И утром, здоровый, помнящий все, бодрый и, главное, здравомыслящий, сбегал с холма к своему дому.

Любому человеческому терпению приходит конец, и на четвертый, кажется, год я решился. Помню, в тот день пришел мой институтский приятель — Борька Наракшин. Когда дело дошло до ссоры, я первый дернул нож со стола и, сбив его с ног, перерезал горло… Потом я бежал куда-то, весь в крови, задыхаясь… Меня рвало, я надрывно вопил что-то во мрак ночи. Не помню… После этого удалось продержаться трое суток, и я заснул.