Сердце Ролана сжалось: вот-вот на сцену выйдет барон с дочерью — невестой графа. Прекрасной Жизели предстоит почувствовать всю боль предательства и разочароваться в жизни настолько, чтобы умереть. Последний вздох, последнее «люблю», замершее в прощальном движении девушки. И трагедия происходит. Занавес закрылся, и волна оваций подобно цунами хлынула на сцену. Почти весь зал встал. Его Наташе рукоплескали, вытирая слезы, хватаясь за сердце. Кричали браво, и хлопки сотен ладоней слились в единый рокот обожания. Она родилась, его звезда. Свершилось.

Он долго не мог встать. Казалось, силы покинули его. Было страшно даже представить, что сейчас творится в душе Наташи. Триумф, восторг, нервное напряжение… Закрыв рукой глаза, он сидел, слушая, как настраивают инструменты в оркестровой яме, как гудят взбудораженные зрители. Подпитка была такой сильной, что от нее кружилась голова, как от хмеля, поднесенного Вакхом.

Впервые за все время его существования слеза выкатилась из глаза и пробежала жгучей дорожкой по щеке. Это было невероятно. Она была невероятна. Как может человек быть так прекрасен в танце? Говорить, плакать и смеяться движениями? Он будто слышал слова любви и боли, которые она одним взмахом изящной ножки могла сказать всему залу.

Бог есть, если есть такая красота. И как хорошо, что он смог коснуться этого мотылька, не смяв ему крыльев, не уничтожив его красоту и легкость. Он — самое низкое, самое примитивное и самое пошлое из существ — принял участие в создании шедевра. Какое счастье выйти из темноты ночи, чтобы не только сохранить разожженный кем-то огонь, но и сделать его выше и ярче!

Давно Настя не получала такого удовольствия от балета. Точнее сказать, никогда. Никогда еще ей не приходилось видеть такую балерину, как Наташа: гибкую, легкую, пронзительную. От каждого ее движения и прыжка в восхищении замирало сердце. И по воцарившемуся в ложе молчанию, и по гулу зала она поняла, что ее спутники тоже переживают первый акт балета как нечто особенное.

— Она само воплощение танца, — наконец разомкнул губы граф Виттури. — Я давно не видел Терпсихору. Это лучше танца семи покрывал Саломеи. Это не может быть человек.

— Это человек, — простонал Габриэль.

Настя повернулась к нему и ужаснулась: ангел был бледен, татуированные розы шипами вонзились в его кожу на шее, синяя майка почернела от крови, с пальца правой руки капала на ковер кровь.

Лика бросилась к нему, но Габриэль остановил ее:

— Нет. Не надо. Я заслужил.

— Но твоя кровь… она красная. Как у людей. — Лика непонимающе посмотрела на графа Виттури. — Но я уверена, он — ангел.

— Ты что-то вспомнил, Габриэль?

— Да. Это она. Это дочь Ноктурны.

Габриэль горько заплакал.

— Я думал, я смогу повернуть вспять дьявольский заговор одним словом. Спасти ее мать, не марая рук о ее душу. Я пал так низко.

— Наказан за бездействие, — сурово промолвил граф Виттури.

— Конечно… я же такой гордый был, чистый… белый… — Габриэль выплевывал каждое слово с презрением, а Настя завороженно смотрела, как падают с его раскрытых ладоней густые тугие капли крови. — А теперь кровь убитых Ноктурной на моих руках…

Смотреть, как плачет ангел, было невыносимо.

— Ну что ты, — глотая слезы, сказала Настя, взяв его за руку. — Тебе дали второй шанс. Мы заберем ее, вернем Ноктурне человеческий облик, разрушим зло. И вот увидишь, тебя простят.