|
В кухне стены и фанерная перегородка были окрашены в желтоватый цвет, но покраску, по понятным причинам, производила еще Лара, и это было так давно, что и память об этом истерлась, и сама краска истерлась, а где еще не истерлась, так укрылась под толстым слоем копоти, грязи и нечистот, что жили в этом доме. Именно поэтому на темно-серых стенах кухни теперь явственно проглядывали округлые желто-черные пятна, оставленные чем-то жирным, и широкие, длинные полосы, оставленные спинами хозяев и друганов. Но за мутноватой дымчатостью, каковой был подвержен взгляд Витька, эти непонятные круги и полосы ему не виделись, впрочем, ему так же смутно виделись и сами стены, и лампочка, жаждущая умереть.
Посидев какое-то время смирно и тихо, покачиваясь из стороны в сторону, словно ствол дерева в ветреную погоду, и не услышав в голове более никаких посторонних шумов и голосов, Витюха решил обсудить с друганом качество и коли…личество выпитой жидкости… Желая изречь что-то дюже умное (ему вообще казалось, что в последнее время он произносит очень умные вещи), он открыл рот, тяжело шевельнул своим растянутым и плохо слушающимся языком и уже было начал говорить… Как в мозгах вновь раздался тот пронзительный, резкий и, как теперь удалось расслышать, дрожащий голос. Только теперь этот голос звучал не один и не под аккомпанемент детского хора, теперь с ним вступил в диалог другой голос, более тихий и низкий, немного бархатисто-мелодичный. И эти два голоса повели меж собой неторопливый разговор, при этом в очень грубой форме обсуждая Виктора Сергеевича. Сначала сказал тот первый, пронзительный голос: – Нет, ну вот ты мне скажи, каков этот Витек нахал… Погляди-ка, пьет пятый год и думает, что оно ему так все и прокатит… Думает, что не будет за все свои куролесенья отвечать, думает, что сие бесконечное пожирание спиртных напитков никак на нем не отразится, хотя то, что он принимает на грудь, трудно назвать напитками, скорее всего, им можно дать лишь единственное определение, назвав их не более чем порождением химической отрасли. – Уж не говори, – подключился тот второй, тихий и низкий, бархатисто-мелодичный. Казалось, этот голос долетал откуда-то издалека, и, чтобы различить его слова, Витьку все время надо было концентрировать свое внимание, что в его спившемся состоянии было делать довольно сложно, а голос меж тем продолжал: – То, что он пьет, я бы, если честно, и нюхать побоялся… А то, что он отпетый гад, это верно, ведь за все эти годы ни разу ни вспомнил о сыне, о жене… А как, подлюка, издевался над отцом, матерью… как, мерзость, такая опухшая, плевал в лицо брата… Совесть он свою пропил… – Да какая совесть? – возмутился первый голос. – Какая совесть? У него, наверно, совести никогда-то и не было… Эгоист треклятый… Его же с малолетства все любили: Витюшенька, Веточка, Витенька… Все перед ним предки его приплясывали, жена в нем души не чаяла – вот он подлюка и оборзел… Жизнь у него, видите ли, тяжелая, и чтоб ее облегчить, он давай к водярочке прикладываться… Глоть…глоть…глоть ее… и доглотался. Погляди на него: дом дедовский в развалины превратил, имущество пропил, жену, сына, родню – все… все пропил… А теперь, похоже, и мозги свои про…пил…пил… И стоило лишь голосу выговорить с растяжкой последнее слово, как хор детских голосов подхватил этот речитатив и нараспев протянул: – Мозг…мозг…мозг… – …пропил! – закончили они свое короткое пение и взвизгнули так, что в мозгу у Витька громко треснуло и хрустнуло, а из очей его выскочили кольца серебристого света. Они выпорхнули в пространство кухни и мгновенно распались на махонькие блистающие искорки, которые зависли перед туманящимся взором Виктора. |
