Николай жену любил. И как только распродажа у них в магазине — тут же какой кулончик или цепочку золотую приносит. Она не жадная, но так и светится от радости. И что-нибудь особенное приготовит, и бутылек из тайника, хорошо ему известного, вытащит…

Любочка родила к лету, в день рождения его матери, и Николай, впервые почти трезвый, пошел рассказать маме, что она стала наконец прабабушкой и девочку назовут в ее честь. Николай верил, что мать его слышит, поэтому лукаво утаил нехитрое совпадение. У зятя мама тоже Наталья, так что в честь двух бабушек было решено назвать, как только определили, что будет девочка. Но зачем маме это знать, пусть порадуется, что ее помнят. На кладбище он бывал только на Пасху, не любил эту ненастоящую могилу, до сих пор стыдился, что прах мамин не предан земле, даже как-то говорил об этом с батюшкой. Не в храме, конечно, — перевозил холодильник с квартиры на квартиру, а дверь открыл священник в рясе. Николай так и оторопел. И, уходя, вежливо извинившись, сказал, что мучает его один вопрос, нельзя ли задать. Батюшка как-то привычно-обреченно кивнул головой, пригласил войти, но Николай быстро проговорил: «Святой отец, — на это обращение священник слегка дернулся, но промолчал, — мать у меня похоронена в стене. Умерла, когда я был на Колыме, соседи сожгли, места не было, замуровали в стенку. Не мучается ее душа там?» Николай не заметил, что «на Колыме» священник понял как «на зоне» и инстинктивно сделал шаг назад, но ответил неторопливо: «Это хорошо, что вас это волнует, совестливо. Но что поделаешь, таковы условия нынешней жизни. Посещайте кладбище, а главное — молитесь об упокоении ее души, свечки ставьте, и все будет хорошо». Не дождавшись, что Николай протянет руки для благословения, перекрестил его и простился.

Но легче не стало, и по-настоящему Николай вспоминал маму во дворе их старого дома.

По дороге не удержался — добавил. И был рад, что оказалась свободная лавочка, никто не будет дышать рядом. Но сегодня почему-то не думалось о маме, вообще о прошлом, а хотелось помечтать о будущем. Делать этого Николай не любил, скорее даже не умел, потому что жизнью в принципе был доволен. «Дай Бог, не хуже», — этим его пожелания исчерпывались. Хорошо было бы, конечно, не стареть или вовсе не умирать, да только так не бывает. Так что все, что смог он придумать, — чтобы были все здоровы. Мечтать оказалось скучно, и Николай стал смотреть по сторонам, борясь с дремотой: «Какие же все люди разные, вот фантазия у Господа Бога. Вон бабенка с костылем, наверное, в каблучищи вырядилась, думала, что ей все двадцать лет, и навернулась на ровном месте, а другая — пигалица, кожа да кости, а та, что напротив на лавке, к телефону прилипла, его зарплаты не хватит так по мобильнику болтать. А мужики? Один пузо отрастил — пивком балуется, а другой перед зеркалом крутится, как баба, по полдня: стрелки на брюках ровные, ботинки блестят — жених».

Но наблюдения наскучили ему, глаза слипались, и последнее, о чем он подумал, проваливаясь в сон, как бы не пришлось сегодня Зинке за ним сюда приезжать.

Наследница

Он умер, возлюбленный мой. «Скончался ночью от второго инфаркта». Перечитываю эсэмэску в сотый раз. Это наш «милый друг». Побоялся звонить, не осуждаю. А я даже на похороны не могу пойти, потому что «на людях нам вместе не бывать никогда» — сама так постановила. Все замерло: время, движение, звуков не слышу… Вроде как сосулька опять на голову упала. Действую, будто робот, говорю, что неважно себя чувствую, но домой не ухожу.