— Сдается, последнее время ты думаешь только о себе, Роберт. А как насчет его жены? Семьи? И всех его пациентов? — Она помолчала и повернулась к нему. — А как насчет Поля? Сегодня мне пришлось одной добираться до тюрьмы, потому что ты настолько поглощен собой, что даже не вспомнил, что сегодня его день. Как быть с этим несчастным, замурованным в клетке без всякой надежды когда-нибудь выбраться оттуда? Ты о нем хоть когда-нибудь думаешь? — Она бросила на мужа взгляд, полный упрека и гнева. — Или в мире существует один только великий настоятель Мейтленд?

* * *

Великий настоятель Мейтленд…

Слова Клер, а еще больше то, как она пожала плечами перед уходом, пронзили его сердце. После страшной новости о гибели Меррея это было больше, чем он мог вынести. Но придется справляться с этим в одиночку, судя по удаляющейся спине Клер, всем своим видом подчеркивающей непричастность к его бедам. Теперь ты один как перст, Роберт, — красноречивее слов говорило ее поведение. Что посеешь, то пожнешь. Расхлебывай теперь сам. Словно раненый бык, он копал землю, а боль прожигала до мозга костей.

В кабинете он наконец дал волю своему отчаянию. Меррей ушел… Меррей, который предложил ему единственный шанс проникнуть в эту тьму. Меррей, который уже вернул ему самую бесценную и мучительную часть его знания о своей жизни, воспоминание об Алли. Меррей единственный, у кого хранился ключ от его сознания, этого ларца со сломанным замком, содержимое которого было столь необходимо, чтобы восстановить мир в душе и спастись от безумия.

Меррей, наконец — его единственный друг в это ужасное время, единственная душа в мире, которой он полностью доверял, перед которой не боялся быть самим собой, а не великим настоятелем Мейтлендом, и благодаря которому он пытался рискнуть думать и жить как Роберт, обыкновенный грешник…

Меррей ушел.

Уронив голову на руки, он зарыдал.

На следующий день резиденция настоятеля превратилась в обитель траура в мире печали, низкое серое небо являло собой идеальное зеркало всепоглощающей скорби. Рваные тучи с металлическим матовым блеском проносились по небу, угрожая в любой миг излить на землю все хляби небесные и подвергнуть дольный мир каре нового потопа, но потом вдруг сменяли грозное настроение на игривое и с неуклюжей слоновьей грацией неслись за кобыльим хвостом ветра. Словом, день не сулил ничего доброго. Да ничего доброго и не предлагалось троим обитателям настоятельской резиденции.

В худосочном свете раннего утра нежное как лепесток лицо Клер было серым и поблекшим не просто от утомления, а от настоящей слабости, тошнотой подступающей к горлу. Только на рассвете она решилась оставить Джоан — когда тревожные всхлипы и метания прекратились и она, судя по всему, погрузилась в тяжелое забытье без сновидений. И сон Клер был тревожным, коротким и часто прерывался внезапными пробуждениями. Сейчас ей позарез требовалась чашка, вернее, кофейник хорошего крепкого кофе, чтоб прийти в себя и начать день. Поглощенная поисками фильтров, она не расслышала мягких шагов по лестнице.

— Доброе утро, Клер.

Клер резко обернулась.

— Джоан! Что ты здесь делаешь? Тебе надо лежать!

— Я уже в порядке.

Клер с нескрываемым беспокойством смотрела на нее:

— Я собиралась подняться наверх и заглянуть к тебе — вот только кофе хотела сварить. Тебе надо лежать в постели. Ступай, я приготовлю завтрак и принесу.

— Да я уже в порядке.

Невероятно, с облегчением подумала Клер, но похоже на то. Джоан стояла перед ней уже одетая и, хотя была бледна, выглядела вполне здоровой. Только сейчас Клер поняла, насколько ужасно было видеть, как Джоан — это Джоан-то! — склонившись над биде, яростно скребла себе бедра, живот и груди.