Практичный йоркширец, Чиппендейл, пользуясь своей репутацией, отбирал учеников, как мы, простые смертные, выбираем яблоки на рынке. В учениках он видел дешевую рабочую силу и средство обогащения. Большинство мастеров оценивали свое наставничество в тридцать пять фунтов; Чиппендейл запросил с моих родителей сорок два. Плата немалая, согласился он, но абсолютно оправданная, ибо обусловлена его высоким авторитетом. Они должны понимать, доказывал он, что, когда со временем я открою собственное дело, мои связи с августейшим домом Чиппендейлов повысят мой престиж и принесут мне дополнительные доходы. Разве такое преимущество не должно быть отражено в цене? На это мои родители не смогли ничего возразить. Итак, убежденные в том, что наилучшим образом устраивают мою судьбу, они наскребли внушительную сумму, и я ступил на новую стезю.

В городе я освоился быстро. Не прошло и двух лет, как я перестал мести пол и носить доски и начал экспериментировать с разными видами конструкций, научился украшать резьбой и обстругивать кусочки дерева не крупнее крыла бабочки. Вместе с навыками своего будущего ремесла я постигал и науку плотских удовольствий в темных уголках и спальнях. Таким образом, пробуя силы в разнообразных занятиях, я в конце концов понял, что созидать куда интереснее, чем разрушать, и теперь охотно мастерил чайницы с «ласточкиными хвостами», а свободные минуты посвящал любовным утехам. За семь лет я достиг многого. Я работал подмастерьем у самого прославленного краснодеревщика в городе, дом которого на улице святого Мартина, куда он недавно перенес свою мастерскую, потрясал воображение пышностью и великолепием. По долгу службы мне случалось посещать роскошнейшие особняки, где я зачастую мог наслаждаться обществом несказанно очаровательных горничных, кухарок и камеристок. Словом, я вел здоровое деятельное существование, жил, как все.

Теперь о событиях, которые привели меня в Хорсхит-Холл. Это примерно то, что я, должно быть, рассказал лорду Фоули. Все началось довольно невинно, в канун Рождества, в Лондоне.

Я отлучался из мастерской по важному поручению хозяина и, вернувшись, решил провести несколько минут в объятиях знакомой драпировщицы, пылкой белокурой Молли Буллок. Я нашел ее в матрасном цеху, где она набивала матрасы, сидя в облаке гусиного пуха. Я не стал объяснять ей причину моего крайнего возбуждения; она и без того была рада видеть меня. Я поцеловал ее в губы, зарылся ладонью в ее нижние юбки, и она, смеясь, поспешила раздвинуть свои пышные бедра. Некоторое время спустя, когда еще свежо было воспоминание о том, как я тискал рыхлые теплые формы Молли, а в воздухе по-прежнему вихрились перышки, из белой круговерти вдруг выступил костлявый силуэт молодого посыльного. Мне надлежало немедленно явиться к хозяину.

На лестнице — очень к месту — висело готическое зеркало (стоимостью 1 фунт 15 шиллингов 6 пенсов). Я на мгновенье задержался перед ним и, чуть пригнувшись (я был выше напольных часов, стоявших в передней), осмотрел себя со всех сторон. Здесь следует упомянуть, что только по приезде в Лондон я усвоил, сколь важное значение имеет хороший костюм. И дело вовсе не в тщеславии — у меня нет средств на богатые наряды. Просто я понял, что элегантный сюртук и чистая рубашка компенсируют недостатки нескладной долговязой фигуры и кошелька, в котором бывало пусто так же часто, как и у меня в животе.