Он был не в себе, Таня это видела. Что-то в нем догорало, неведомое ей. Она сладко потянулась под простыней. Он не в себе, но он с ней. Ее первый и единственный мужчина, слабенький, как новорожденное дитя. Она спрячет его в дальнем ухороне, закидает подушками и много дней подряд будет кормить с ложечки. Потом он окрепнет.

С ним в больницу не поехала, отпросилась в парикмахерскую. Вдовкин уступил неохотно, у него глаза горели, как у чахоточного.

— В Торжке разве нет парикмахерской? — спросил подозрительно.

— Я должна приехать домой красивой.

Валентина Исаевна радовалась за них. Она решила, что они собрались в отпуск или за грибами. Но никак не могла смириться с сыновьим двоеженством.

— Вы хоть его урезоньте, — обратилась к Татьяне. — Вы женщина хорошая, я не против вас. Но как же быть с Раисой? Она тоже не мертвая.

Таня Плахова не пошла в парикмахерскую, она поехала домой. Трудно было представить, что у Серго нет других забот, как день за днем отслеживать ее квартиру. Она устала бояться. Страх, как и все другие чувства, имеет свои пределы. Ей хотелось подать весточку Винсенту, если он был жив. Пригвоздив к полу, он освободил ее от страха. Она была благодарна ему.

В квартире был такой разор, словно по ней прошелся Мамай. Но это было не внове Плаховой. Неприятно было только то, что один из мамаев, может быть, сам Пятаков, навалил посреди комнаты на ковре огромную кучу. К зловойной куче была приложена остроумная записка: «То же будет и с тобой, подлюка!»

Налетчики перерыли квартиру, перебили, что смогли, но до заначки в ванной, за трубой не добрались. Там в пластиковом пакете Таня прятала две тысячи долларов и несколько золотых побрякушек. Было там колечко с камушком, которое тянуло, пожалуй, еще тысячи на четыре. По меркам Торжка она могла считать себя богатой женщиной.

Таня накидала в две большие сумки кое-что из одежонки, белье, уцелевшую парфюмерию. Собралась скоро, потом пошла на кухню и вскипятила чайник. Посуда тоже была вся перебита, и на кухонном столе навалена еще одна куча говна, но поменьше и уже без всякой записки. Таня представила, как задорно ржали пятаковские жеребцы, придумав это озорство, и пожалела их, убогих. Им она тоже была благодарна. В их мире она долго, упорно пыталась обустроить свою судьбу, и вот он попрощался с ней, своим истинным ликом.

С оловянной кружкой, куда налила кофе, вернулась в комнату и уселась в кресло так, чтобы не видеть элегантный пятаковский сувенир на ковре. Она глядела в окно и глотала кофе, слезы и дым. Она не хотела вспоминать, но вспомнила бедную подружку Алису. Как давно это было. У Алисы теперь все в порядке. Она четвертый год в психушке. Суицидная мания. С полгода назад Таня последний раз ее навестила. Алиса была жизнерадостна, остроумна, спокойна и готовилась к десятой попытке. Первые девять ей не удались, но от них остались следы. Нежные кисти Алисы украсили изящные голубые шрамы, а головка после повреждения позвоночника кокетливо перекосилась набок. Во время третьей попытки на воле она неудачно выбросилась из окна с пятого этажа. В тот раз Алиска, как никогда, была близка к заветной цели. Целую неделю ее мучили в реанимации, возвращая к свету дня. Потом поместили в психушку и держали под неусыпным надзором. Курс электрошока, серии мощных инъекций и смирительная рубашка сделали свое дело: последующие попытки Алиса предпринимала как бы понарошку, как бы в знак протеста, включая сюда и погружение в миску с супом. Зато она накопила солидный опыт конспирации. Ее нынешняя смиренность умиляла даже бывалых санитаров. Прежде чем пройти в палату, Таня Плахова поговорила с лечащим врачом, и он сказал, что случай с Алисой не вызывает у него никаких сомнений. Ее можно выписывать хоть сегодня. Это большая победа медицины над ослабевшим человеческим рассудком. Будь его воля, сказал врач, он выписал бы ее и раньше, но существуют неукоснительные правила, которые приходится соблюдать.