Распутина пытались поймать на слове и обратить против него любую произнесенную им фразу, а он же, похоже, об осторожности не задумывался, да и вообще обращал на себя внимание независимостью своих суждений. К 1912—1913 годам это был человек, который ни под кого не подстраивался и обо всем имел свое мнение. С этим мнением можно было соглашаться или нет, но отрицать у Распутина наличие собственных, в том числе и политических, взглядов невозможно. А значит, собственной была и его политическая линия, и едва ли он был просто игрушкой в чьих-то руках, как считали многие из его современников.

Вместе с тем его взгляды не были чем-то застывшим и постоянно менялись. Настроенный, например, непримиримо к евреям в начале своей петербургской деятельности (вспомним еще раз: «Миленькаи папа и мама! Вот бес-то силу берет окаянный. А Дума ему служит: там много люцинеров и жидов. А им что? Скорее бы Божьяго помазаннека долой»), Распутин с годами по отношению к евреям переменился. Речь об этом пойдет позднее, пока же отметим, что и для обвинений в «промусульманской» позиции, о чем с негодованием писала востоковская газета, опытный странник действительно некоторые основания давал:

«А, может быть, славяне не правы, а, может быть, им дано испытание?! Вот ты не знаешь их, а они высокомернее турок и нас ненавидят. Я ездил в Иерусалим, бывал на Старом Афоне – великий грех там от греков и живут они неправильно, не по-монашески. Но болгары еще хуже. Как они издевались над русскими, когда нас везли; они – ожесточенная нация, ощетинилось у них сердце; турки куда религиознее, вежливее и спокойнее. Вот видишь, как, а когда смотришь в газету – выходит по-иному. А я тебе говорю сущую правду».

Распутин, таким образом, предстает здесь своеобразным «исламофилом» в противовес славянофильству. Однако если смотреть на вещи глубже, то дело здесь не в симпатии к туркам, а в защите интересов Русского государства, которым, по мнению Распутина, излишняя ориентация на защиту общеславянского дела во внешней политике вредила.

«Наш Друг был всегда против войны и говорил, что Балканы не стоят того, чтобы весь мир из-за них воевал, и что Сербия окажется такой же неблагодарной, как и Болгария», – писала Государыня мужу в ноябре 1915 года, когда уже больше года шла Первая мировая война, в которую Россия в значительной степени вступила из-за стремления защитить общеславянские интересы, принеся в жертву интересы национальные.

В своих оценках южного славянства и роли России на Балканах Распутин был не одинок. Процитируем отрывок из работы С. Кремлева «Россия и Германия: стравить!», автор которой при всей спорности своего собственного труда ссылается на мнение весьма почтенных людей: «Еще в начале XX века А. Кони – современник русско-турецкой войны 1877—1878 годов – написал о том времени интересные воспоминания, где говорилось: "Братушки" оказывались, по общему единодушному мнению военных, "подлецами", а турки, напротив, "добрыми честными малыми", которые дрались как львы, в то время как освобождаемых братьев приходилось извлекать из кукурузы…»

А вот мнение Тарле (тут оно точно, поскольку его любимых англо-французов не задевает): «Крымская война, русско-турецкая война 1877—1878 годов и балканская политика России 1908—1914 годов – единая цепь актов, ни малейшего смысла не имевших с точки зрения экономических или иных повелительных интересов русского народа».

Не лишним будет привести и оценку русской восточной политики Генерального штаба генерал-майором Евгением Ивановичем Мартыновым: «Для Екатерины овладение проливами было целью, а покровительство балканским славянам – средством.