— Не абсолютное, но достаточное для того, чтобы не желать ничего более в этой жизни. Пока я использовал камень, руководствуясь желанием добиться мудрости, я, не зная усталости, писал обо всем, начиная с астрологии, заканчивая арифметикой, геометрией, философией, алхимией, медициной, ботаникой, минералогией, гармонией… Самые мудрые умозаключения и самые сложные выводы были доступны моему перу — словно плоды деревьев, падали мне в руки. И всем этим я был обязан философскому камню. Он был настоящим источником моего вдохновения.

— По меньшей мере, вы стали мудрецом, я видел много ваших книг в библиотеке, — сказал Гримпоу.

— Да, но точнее сказать, что я стал мудрецом, который совершил глупость, достойную самого бездарного неуча.

— Вы в чем-то ошиблись?

— Я стал слишком амбициозным и решил использовать камень, чтобы получить золото и добиться бессмертия. Жажда остаться живым, да еще и в окружении богатств во все грядущие эпохи, и увидеть собственными глазами будущее мира, не старея телом, с течением времени сделалась моим наваждением, настолько сильным, что я поступился всеми своими принципами и верованиями.

— И что же произошло? — спросил Гримпоу.

— Камни, которые мне удавалось получить, превращались в пыль, как только я вытаскивал их из колбы. Обезумевший от своего высокомерия и жадности, я заперся в лаборатории аббатства, где проводил дни и ночи, не смыкая глаз, до того самого дня, когда, потеряв терпение и желая ускорить процесс перехода, я настолько нагрел перегонный куб, что он взорвался прямо перед моим лицом. Тогда-то я и потерял навеки божественный дар зрения.

— Я знаю, брат Асбен рассказал мне, что с вами произошло, но ведь это не более чем случайность, такое могло случиться с любым алхимиком, — сказал Гримпоу, чтобы хоть как-то утешить Уберто.

— Возможно, — допустил монах, — но в чем нет сомнений, так это в том, что глаза мои высохли, а с ними и все амбиции. Я больше двадцати лет лежу в этой постели, не видя другого света, кроме того, что у меня в голове, и не имея компании, помимо воспоминаний. Все эти годы я только и думал о том, как разгадать загадку философского камня, но теперь я знаю, что его возможно получить лишь в лаборатории своей души. Если ты забудешь об этом, он покончит с тобой так же, как покончил со мной, да и со всеми остальными, кто будет вожделеть обладать им за любые деньги, ведь в философском камне заключено и добро, и зло, как во всем в жизни.

— Почему вы утверждаете, что невозможно получить философский камень в лаборатории? Разве не ради этого становятся алхимиками? — спросил Гримпоу, не совсем поняв умозаключение.

— Об этом гласят легенды и сомнительные манускрипты, которым никогда не откроется секрет мудрецов. Ты должен был бы знать это, как и я, — сказал монах.

— Нет, нет, я ничего не знаю, — смутился Гримпоу, — почему бы вам не рассказать?

Старый монах, похоже, некоторое время сомневался, но в конце концов произнес:

— Единственный философский камень, который существует, который всегда существовал, — это тот, что более двух тысяч лет назад был в распоряжении волшебников Вавилона, Египта, Греции… Этим камнем обладали такие старинные мудрецы, как Тал Мелецкий. Пифагор, Гомер, Парменид, Птолемей, Сократ, Платон, Аристотель… И все ученики, постигавшие их наставления в школах и тайных обществах. Никогда более с тех пор люди не утруждались настолько, пытаясь объяснить устройство мира. Наше время, однако, — темное и прогнившее, управляемое страхом и предрассудками, голодом и бедностью, болезнями и смертью.

Гримпоу очень обрадовался, услышав из уст брата Уберто Александрийского имена греческих мудрецов, чьи манускрипты юноша тоже изучал в библиотеке аббатства; эти имена лишний раз подтвердили догадку, что они были, несомненно, связаны с камнем.