– Что будем делать, Николаич? – шёпотом сказал дед Сашка.

– Ничего, – ответил я, – будем ждать.

Минут через двадцать дверь открыли, и вошёл хозяин.

– Вы извините, – примирительно сказал он, – Изабелла раньше работала надзирательницей в женской тюрьме, и она даже меня иногда запирает в моей комнате. Привычка – вторая натура. Отучаю её, отучаю и все без толка. Прошу, сеньоры, машина готова.

Мы вышли во двор. Около крыльца стояла старенькая «испано-сюиза», сверкая надраенной медяшкой на ободах фар.

– Прошу, – сказал хозяин, открывая дверку.

Не лимузин, конечно, не лимузин, но ехать можно. Машина завелась с полуоборота и проворно поехала по пыльным пригородным дорожкам. Я слабо ориентировался в мадридских пригородах, но примерное направление движения выдерживал – общий курс на юго-восток от аэропорта.

Минут через тридцать мы подъехали к двухэтажной вилле с высоким забором.

– Все, сказал хозяин, – дальше вы сами. Скажите, что вы приехали от Изабеллы.

Мы пошли к воротам, а наш водитель развернулся и укатил в обратном направлении.

Ворота нам открыл здоровенный парень с внешностью боксёра, с переломанным носом и хмурым взглядом.

– Что они, все в Испании какие-то «квазимоды», – подумал я и сказал привратнику, что мы прибыли от Изабеллы. Парень кивнул головой и показал в сторону парадного входа на виллу.

Человек с военной выправкой открыл нам дверь. Мы вошли в прихожую.

– Здравствуйте, мы от Изабеллы, – сказал я, и у меня вдруг все потемнело в глазах.

Очнулся я от того, что услышал голоса спорящих людей. Я лежал связанный в какой-то темной комнате, а голоса раздавались из соседнего помещения, откуда сквозь щёлку пробивался лучик света от электрической лампочки.

Разговор шёл на немецком языке.

– Что ты все врёшь, – бубнил голос, – наступление началось не шестнадцатого, а семнадцатого. Я это точно помню. У меня сильно болел живот, и я пошёл в лазарет за порошками. Санитар, Вернер, вы помните его, такой рыжий и здоровый, дал мне порошок и записал в тетради, что выдал мне порошок семнадцатого.

– Нет, наступление началось шестнадцатого в восемь утра, а твой Вернер дурак, он все время дни путал, – горячился другой голос постарше.

– И не в восемь часов наступление началось, а в девять, к вашему сведению, – снова забубнил первый голос. – Я видел, как лейтенант Нагель смотрел на свои часы, и ясно видел, что часы показывали девять часов.

– У твоего лейтенанта всегда часы неправильно шли, – сказал человек со старшим голосом, – я говорю, что наступление было в восемь часов, значит в восемь.

– Вот люди, – подумал я, – война давно закончилась, и так ли это важно, в восемь часов или в девять началось наступление, а они из-за этого готовы вцепиться друг в другу в горло.