Но я тоже решила проявить характер и заявила:

— Я приду.

5

Мы сошли на маленькой станции, где была всего одна платформа, и повернули на улицу, которая оказалась точь-в-точь, как я ожидала: тихая, мирная, застроенная скромными домами. Роскошных вилл здесь не было, но и бедных жалких лачуг тоже не водилось.

У каждого участка на столбе у ворот красовалась со вкусом сделанная белая табличка, перед каждым домом устроена лужайка. Наверняка по воскресеньям отцы семейств, вооружившись клюшками для гольфа, отрабатывают на травке удары под звуки пианино, льющиеся из окон. Так здесь заведено. Я слышала, что отец Кадзуэ сарариман.  Взял небось кредит на тридцать лет и свил гнездышко на задворках Сэтагая. Кадзуэ вышагивала, надувшись, — похоже, ее раздражало, что я, в общем-то, против своей воли поплелась за ней. Но пока мы шли, постепенно отошла и начала показывать местные достопримечательности:

— Вот школа, в которую я раньше ходила… А в этом старом доме живет моя учительница по музыке, я у нее училась на пианино.

Этот поход по памятным местам наводил на меня тоску, и я пропускала ее объяснения мимо ушей.

На школе, мимо которой мы проходили, заиграли часы. Пять вечера. Что это за мелодия? В школе, куда я ходила в начальных классах, часы играли то же самое. «Еду домой», кажется. Приятно вспомнить. Я стала мурлыкать мелодию себе под нос, и тут Кадзуэ остановилась у одного дома и махнула мне рукой.

— Ты чего? — спросила я сердито.

— Мой дом, — гордо ответила Кадзуэ.

Большой, выкрашенный в коричневый цвет двухэтажный дом под тяжелой черепичной крышей окружала стена из серого, местами потемневшего камня. Садик был засажен кустами и деревьями. Дом выглядел старше и гораздо симпатичнее, чем у соседей, участок тоже оказался куда больше.

Версия, что отец Кадзуэ купил этот дом в кредит, отпала. Видимо, здесь обитало уже не первое поколение их семьи. Или они его снимают. Я была очень самостоятельная и с детства разбиралась в таких делах.

— Ничего домик. Снимаете?

Мне показалось, что мой вопрос испугал ее, но она все-таки выпятила грудь и сказала:

— Мы только землю арендуем, а дом наш. Я здесь с шести лет живу.

В стене вокруг дома были проделаны ромбовидные окошки, наверное, для вентиляции. Заглянув через окошко в сад, я увидела кусты азалии и гортензии, а на земле стояли во множестве горшки с растениями.

— Ого, у вас и бонсай есть! — вырвалось у меня.

Но, приглядевшись, я поняла, что это не бонсай, а то, что дед называл «цветник для бедных»: ноготки, незабудки, маргаритки в дешевых горшках, которые выставлены у каждого цветочного магазина.

В цветнике, устроившись на корточках, возилась женщина в очках. Отгоняя рукой комаров, она ловкими, натренированными движениями сгребала сухие листья. Садовница, что ли?

— Мам!

Женщина обернулась. Я с любопытством взглянула на нее. Очки в серебряной оправе, короткие жесткие черные волосы, как у Кадзуэ, двумя острыми клинышками спускались на щеки. Узкое лицо, черты правильнее, чем у дочери.

— Твоя подружка? — улыбнулась она. Брови ее взлетели над очками, заиграли желваки. Она мне напомнила какую-то рыбу. У представительницы класса голосеменных мать — рыба? Интересно, а отец тогда кто? Любопытство разбирало меня, и я решила побыть у них, пока не придет отец. — Ну, будь как дома.

— Спасибо.

Уделив мне внимание, она с тем же выражением на лице повернулась к своим горшкам. Прием был не очень радушный. Может, она потому насупилась, что я вроде как на ужин претендую? А может, никакого дня рождения и нет? Вдруг Кадзуэ соврала? Я уже собралась было задать этот вопрос, но Кадзуэ подтолкнула меня в спину через порог:

— Заходи! — Ее по-ребячьи грубые манеры действовали мне на нервы.