|
Это приводит к крайней односторонности. Они могут даже обращаться друг к другу на разных диалектах, как бывает в некоторых в высшей степени формализованных судах: терапевт обращается к пациенту на одном диалекте, а тот отвечает на другом. Терапевт, который провел четыре года в клинике, предположительно хорошо знает психиатрию; однако предполагается, что пациент, который тоже провел четыре года в той же клинике, ничего не знает о психиатрии, а если и проявляет какие-то познания в ней, то к этому относятся неодобрительно, как к претензии, в определенной степени пагубной для лечения. Вместо того чтобы получить похвалу за свою любознательность, он может натолкнуться на отповедь, как не по летам развитый ученик начальной школы, посмевший прочесть предназначенное для учителя послесловие в своем учебнике по арифметике. Пациенты, подобно участникам психологического эксперимента, часто подозреваются в тупоумии, слепоте и иных интеллектуальных дефектах. Психолог или терапевт не может провести много часов в помещении и не понять, что его слушают и за ним внимательно наблюдают; однако обычно предполагается, что пациенты на догадки не способны, а догадаться можно лишь благодаря одному неосторожному взгляду. Пациенты по личным причинам согласны мириться с таким предположением и часто делают вид, что не понимают происходящего.
Табу. Пациент институциональной терапии должен перед входом в кабинет терапевта «запрятать» свой интеллект. Терапевт может анализировать ситуацию на законном основании, но если то же самое попытается сделать пациент, это может вызвать отповедь и быть названо «интеллектуализацией». А терапевт, который не подавляет такое неподобающее поведение со стороны пациента, может на следующей клинической конференции столкнуться с серьезной критикой со стороны коллег. Другое табу — быть «критичным». Считается неправильным говорить пациенту, что он неаккуратен, или что у него дурные манеры, или проявлять уважение к его умениям, если только это не покровительственный «поддерживающий» маневр. Отсутствие пристрастности со стороны терапевта приравнивается к отзывчивости и милосердию. Инициативы с его стороны — тоже табу. Институциональная терапия считает, что, несмотря на большие знания и опыт терапевта, пациенты достигают улучшения быстрее, когда разговаривают друг с другом, чем когда слушают его. Иногда подразумевается, что они вообще прежде всего или даже исключительно должны разговаривать друг с другом и что это главная или даже единственная функция группы. На этом основании терапевт, который на занятии прилагает максимум усилий, чаще подвергается критике, чем тот, кто прилагает минимум. Писаные положения. Одно из наиболее часто формулируемых, но непроверенных положений заключается в том, что говорить — это хорошо. Отсюда большое количество статей о «проблеме» молчания и частые вопросы начинающих, как заставить пациентов говорить больше. Это положение игнорирует тот факт, что многие получают большую пользу от собраний, где молчание является правилом, как на встречах квакеров или во время периодов медитации; в этих случаях существует противоположное правило: разговоры — это плохо. Еще одно часто упоминаемое общепринятое положение в институциональной групповой терапии: проявлять враждебность — хорошо. Наивный студент может отсюда сделать вывод, что каннибалы обязательно обладают превосходным душевным здоровьем, чего на самом деле нет; или что японки, которым не разрешается проявлять враждебность, находятся в плохой форме сравнительно с американками, у которых много возможностей это делать. Обычно вызывает неловкость положение о том, что выражать сексуальные чувства — это хорошо, потому что это, как правило, означает проявление прошлых сексуальных чувств или сексуальных чувств, относящихся к тем, кто не присутствует в группе, а в случае враждебности — и по отношению к тем, кто присутствует в группе на занятии. |
