И я была права. Ему тогда было почти полсотни лет. Сейчас ему почти сто, и он все еще топчет землю, не проболев ни дня, не считая редких приступов ревматизма. И ходил за пенсией каждую пятницу, пока я еще жила на этой земле, мерзкий зудила!..

“Своенравное дитя только своих советов и слушает”, – сказал мой отец и больше ни о чем уже со мной не заговаривал.

Вскоре, после того как Нель вышла замуж, он заявился снова. Я как раз собиралась поставить чай, когда смеркалось, я это хорошо помню. Поставила чайник на очаг и хлопотала над углями. И вот этот тип вошел ко мне и начал ни с того ни с сего, прежде чем я даже успела его распознать: “Выйдешь за меня, Катрина?” Вот прямо с порога. “Думаю, я тебя заслужил, второй раз сюда прихожу. А я уж потерял достаточно здоровья от жизни без такой красивой сильной женщины…” Клянусь своей душой, вот прямо такую речь и сказал.

“Не выйду за тебя, пень ты трухлявый, хоть бы я зеленой пеной изошла от жизни без мужчины”. Схватила каминные щипцы, а в руке у меня был чайник с кипятком. Я не стала терять ни минуты, Муред, выбежала к нему, на середину комнаты. Да только он выскочил в дверь. Чтоб ты знала, Муред: по части мужчин мне попробуй угоди. Я была хороша собой и приданое достойное… Еще чего, Муред, выходить за Бриана Старшего после всего, что сказала Нель…

– …“Может, она победит”, – говорю. И сую руку в карман, а затем достаю и говорю: “Теперь уж все или ничего”, – и беру билет у барышни. А она мне улыбается светлой улыбкой, от всей души, без всякого злого умысла. “Если Золотое Яблоко победит, – говорю, – я тебе конфет куплю и свожу на фильму. Или ты предпочитаешь немножко потанцевать… Или пропустить пару стаканчиков в укромном уголке в гостинице «Вестерн»”…

– …Qu’est ce que vous dites? Quelle drôle de langue! N’y a-t-il pas là quelque professeur ou étudiant qui parle français?

– Орывуарь. Орывуарь.

– Pardon! Pardon!

– Закрой пасть, зануда!

– Вот бы дотянуться до этого олуха, уж я бы его угомонил. Или так – или он бы у меня заговорил, как положено христианину. Каждый раз, как кругом говорят про Гитлера, он начинает лопотать что есть сил. Кабы кто-нибудь его понял, думаю, оказалось бы, что он вовсе не так уж благодарен Гитлеру…

– Ты разве не слышишь, всякий раз, когда рядом произносят “Гитлер”, он обзывает его “сучьей мордой”. Хорошо, хоть это по-ирландски выучил. Ух, если б я только мог до него дотянуться! Хай Гитлер! Хай Гитлер! Хай Гитлер!..

– Je ne vous comprends pas monsieur…

– Кто это, Муред?

– Да тот человек, что убился на летающей лодке, ты разве не помнишь? Ну, тот, что упал в Среднюю гавань. Ты еще была жива в то время.

– Ну конечно, я ли не видала, как его хоронили, Муред… У него были великолепные похороны. Говорили, он герой, совершил какой-то подвиг…

– Он все что-то лопочет, лопочет. Учитель говорит, что это Француз и что он его не понимает. Вроде как язык у него подпортился – из-за того, что он столько времени провел в соленой воде…

– И Учитель, значит, его не понимает, Муред?

– Ну вот ни черта не понимает, Катрина.

– А я ведь всегда знала, Муред, что у нашего Старого Учителя плоховато с образованием. Неудивительно, что он не понимает Француза! Мне самой давно надо было догадаться…

– Вот Нора Шонинь понимает его лучше всякого другого на кладбище.