Подняв рогожу и напялив ее на себя, она снова крикнула:

– Идем, говорю!

– Куда?

– А вот в шинке светится.

И обе женщины молча пошли по улице. Это были Христя и Марина.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

На следующий день Лошаков на чем свет стоит громил Колесника. Если бы душа покойного еще летала по свету, то, прослушав эту речь, она, верно, поспешила бы в ад, чтобы там, в кипящей смоле, искупить тяжелые грехи и преступления, которыми наделил ее Лошаков.

Заодно досталось и Христе, «этому продукту глубокого нравственного растления... куртизанке... камелии... кокотке...». Она была бы, вероятно, страшно удивлена, если бы узнала, что о ней помнят такие важные персоны.

А Лошаков заливался соловьем. Даже побледнел от чрезмерного усердия... Ведь он старался недаром: благодарное земство преподнесло ему Веселый Кут с тем, чтобы он в течение двадцати лет покрыл растрату Колесника.

После закрытия съезда Лошаков устроил пышный банкет. На нем присутствовали только дворяне. Пили и ели там не меньше, чем на пиру у Колесника, но уже не провозглашали тостов за единение, а больше за победу.

Мелкопоместное и служилое дворянство горячо благодарило Лошакова за то, что он протянул руку помощи своему брату-дворянину.

– ...А то совсем нас отстранили от дел. Разве мы раньше не служили, не работали? Мы были исправниками, и непременными членами, и судьями, и заседателями. Потом серое мужичье взяло верх... За здоровье нашего предводителя! За победу! – Многоголосое «ура» огласило стены дворянского собрания.

Слыхали ль вы, хлеборобы, в далеких селах и хуторах эти радостные выкрики ликующего дворянства? Нет, вам некогда было к ним прислушиваться. Работа, хозяйственные хлопоты и заботы отнимают ваше время, чтобы не пришлось зимой жить впроголодь. А земские дела вас мало интересуют – даже на выборах ваши гласные больше думали о своем. А теперь они привезли вам недобрые слухи о намерениях панов:

– Хотят нашего брата из земства выжить. Колют панам глаза серые свитки.

– Что земство? Только обирает нас, и все! – И снова разговор перешел на урожай, низкие цены на хлеб, нищенские наделы.

Все живое попряталось в теплых хатах, не слышно песен, смеха, говора. Всюду – пустота, глушь.

С приходом зимы Христя еще сильнее страдала от голода и холода. Лохмотья, еле прикрывающие ее тело, – ненадежная защита от мороза, а пища – одни объедки с хозяйского стола да луковица с черствым хлебом. Когда было теплее, ночные похождения приносили ей порой пару двугривенных, а с наступлением холодов и это прекратилось. Кого встретишь в мороз и в метель? А тут еще Христя отморозила ноги. Горят и болят пальцы, а хозяйка посылает за версту к речке за водой.

– Не дойти мне. Я нездорова, – с плачем говорит Христя.

– А жрать здорова? А по ночам бегать здорова? Если не хочешь работать, убирайся к черту.

Делать нечего – Христя надевает какую-то рвань, берет ведра и уходит.

Однажды, чтобы скорее управиться, она не пошла к речке, а свернула к колодцу, хотя ей хозяйка запретила брать в колодце воду, – там она соленая и горькая.

«Выпьют. Черт их не возьмет!» – подумала Христя.

Вечерело. Пора самовар ставить, горячим чаем согреться, скоро хозяин вернется.

Христя поставила самовар и села доедать свой ужин – луковицу с сухарем. Вот и хозяин идет.

– Расселась тут, а самовар бежит, – крикнул он.

Христя бросилась в сени и принесла самовар. Хозяйка заварила чай, дети соскочили с печки, и все уселись за стол.

– Наливай, уже настоялся, – говорит хозяин.

Из чайника потекла какая-то мутная жижа.