« Орлов, поручик — … проявив незаурядную храбрость, присоединился к партизанскому отряду подполковника Давыдова. Убит в ходе дерзкой вылазки на тылы неприятеля осенью 1812 года…»

Орлов. Мёртв. Несмотря на всю нашу вражду, я почувствовал укол странной, горькой жалости. Он был заносчивым, язвительным, но он был храбрецом. И он пришел тогда, к Каменной Балке. За честь полка.

« Алексин, корнет — … прошел всю кампанию двенадцатого года. Геройски погиб в „Битве народов“ под Лейпцигом в 1813 году, ведя эскадрон в атаку…»

Мальчишка… Я вспомнил его восторженные, щенячьи глаза. Он так верил в меня. И погиб героем.

Имя командира я искал с особым трепетом.

« Давыдов, Евграф Владимирович, полковник — … командовал полком при Бородино, проявил исключительное мужество. В „Битве народов“ под Лейпцигом, в решающий момент сражения, лично повел полк в атаку на вражескую кавалерию. Был смертельно ранен…»

Полковник… Даже перед глазами встала его фигура — яростная, полная жизни, несгибаемая. Он тоже остался там, на поле боя.

Я читал об их судьбах, и для меня это были не сухие строчки истории. Это были вести о живых, настоящих друзьях, оплаченные их кровью. Наконец, с замиранием сердца, я нашел то, что искал.

« Бестужев-Рюмин, Пётр Алексеевич, поручик. Подавал большие надежды, был отмечен личным вниманием Государя Императора за проявленную смекалку и храбрость при раскрытии заговора в Вильно. Пропал без вести летом 1812 года при невыясненных обстоятельствах в окрестностях города…»

Пропал без вести. Призрак. Я стал призраком в их истории. Я перелистал всю книгу, вчитываясь в примечания, в сноски, ища хоть одно знакомое женское имя. Но там не было ни слова об Антонине. Её судьба осталась для меня тайной.

Я закрыл тяжелый том. Холодные капли дождя смешивались с чем-то горячим и соленым на моих щеках. Это было моё прощание. Прощание с братьями по оружию. С женщиной, которую я любил. С той частью моей души, что навсегда осталась там, в восемьсот двенадцатом.

Прошел еще год. Раннее утро. Я сидел в простом кафе на углу тихой московской улицы. Здесь пахло настоящим, крепко заваренным кофе и свежим хлебом. За окном просыпался город, но его суета казалась далекой, приглушенной толстым стеклом.

На экране ноутбука застыла последняя строчка главы: «…и в этой тишине, нарушаемой лишь фырканьем сотен коней, Ржевский повернулся ко мне и усмехнулся. Мы гвардия. И мы стоим друг за друга до конца».

Я откинулся на спинку потертого дивана, чувствуя приятную усталость. Я писал. Не очередной пост про «успешный успех» или гайд «Как правильно жить в кайф».

Я писал книгу. Историю о блогере, который случайно стал гусаром. Историю о чести, братстве и любви. Историю, которую я был обязан рассказать, чтобы они не превратились в сухие строчки в пыльном томе. Чтобы они жили.

Подняв глаза и посмотрев в окно. Над Москвой занимался рассвет. Алое зарево медленно заливало серые крыши, отражаясь в стеклах высоток, зажигая их холодным, искусственным огнем. Первые машины чертили по асфальту мокрые следы.

Но я видел другой рассвет.

Тот рассвет пах иначе — влажной землей, туманом и тревогой. Воздух был настолько холодным, что обжигал легкие. Я помнил, как пар шел из ноздрей Грома, как тихо звенела сталь, как мрачно и решительно смотрели на меня лица моих товарищей. Тот рассвет был рубежом между жизнью и смертью.

Этот московский рассвет был просто началом нового дня.

Я смотрел, как два мира — прошлое и настоящее — накладываются друг на друга в моей памяти.