Сквозь тонкие стены, отделявшие ванную комнату от спальни, до меня донеслось ворчание Китти, словно новый день, не успев начаться, уже принес ей массу проблем:

– Где, черт побери, мои шлепанцы? А где эта чертова глупая девка? Надо запретить ей вообще пользоваться горячей водой, вообще запретить!

Кэл ровным, спокойным голосом пытался урезонить Китти, словно та была избалованным маленьким ребенком.

– Ты помягче с ней, Китти, – увещевал он. – Это ведь ты хотела ее, не забывай об этом. Только вот почему ты настаиваешь, чтобы она спала с нами, – это до меня никак не доходит. Девочка в ее возрасте должна иметь свою комнату, обставленную, чтобы она ее украшала, мечтала в ней, имела свои секреты.

– Никаких секретов! – не унималась Китти. Кэл продолжал говорить в том же тоне, словно не слышал, что выкрикнула Китти, и мои надежды крепли.

– Я был с самого начала против. Но мне жаль ее. Особенно после того, что ты с ней сделала вчера. А увидев их жилище, все эти напрасные попытки сделать его уютным, я считаю, что мы сделали благое дело. Китти, если даже тебе не хочется убирать свой гончарный круг и прочую ерунду, мы смогли бы поставить в ту спальню кровать и приличный шкаф, потом ночной столик, лампу и, может быть, письменный стол, где она могла бы готовить уроки. Ну, Китти, а ты что скажешь?

– Я скажу «нет».

– Дорогая, она, кажется, неплохая девочка, очень милая.

Он пытался убедить ее, может, с помощью поцелуев и объятий. По тому шуму, который они производили, я могла представить, что он делает.

И вдруг удар. Я слышала отсюда оплеуху.

– Ах, ты думаешь, что она хорошенькая, да? Ты уже успел заметить, а? Ничего у тебя не выйдет, так и знай! У меня хватает терпения и выдержки, но я не позволю тебе заигрывать с ребенком, она будет нам дочерью.

Как же громко она кричит!

– Ты больше не распускай руки, Китти, – произнес Кэл спокойно, но твердо. – Я многое от тебя терплю, но руки распускать не позволю. Если ты не можешь прикасаться ко мне с любовью и лаской, то лучше вообще не прикасайся.

– Дорогой, да разве я больно?

– Не в этом дело – больно или нет. Главное, что я не люблю женщин, которые распускают руки, а также таких, которые вечно кричат, повышают голос. К тому же у нас стены толщиной с бумагу. Я уверен, что Хевен думает, будто ты относишься к ней хорошо, как мать к дочери, которую любит. Но это надо же – класть ее в постель с родителями. Она же не сосунок, а взрослая девочка, Китти.

– Ничего ты не понимаешь, – продолжала брюзгливым тоном Китти. – Ты не знаешь этих девиц с гор, а я их хорошо знаю. В них такой дьявол сидит. Им и мужчины не нужны. И если ты хочешь мира в этом доме, то дай мне делать так, как я хочу.

Кэл ничего не сказал в мою защиту. Ни про горячую воду, ни про то, что меня изуродовали. Почему? Почему он такой робкий с ней в доме, тогда как в машине он перечил ей?

Дверь в спальню открылась, и я услышала шлепанье тапочек Китти, направляющихся к ванной. Меня охватила паника. Я схватила одно из выцветших старых полотенец и обернула им свое раздраженное тело.

Китти вошла без стука, строго взглянула на меня, потом сбросила с себя черную ночную рубашку и розовые шлепанцы и села голая на унитаз. Я сделала движение выйти, но она приказала мне остаться.

– Сделай что-нибудь со своими волосами, они так ужасно выглядят, – бросила она мне.

Я опустила голову, стараясь не видеть и не слышать ее. Я усердно принялась за волосы, пытаясь распутать их с той максимальной скоростью, которую они позволяли.