На сей раз, после того как забрали Фанни, отец не уехал. Похоже, сведения, которые выболтала сестра, заставили его насторожиться и не дать нам с Томом сбежать. А мы не могли дождаться, когда он уедет, чтобы в тот же момент улизнуть из дома, а не быть проданными. Мы молча сидели на полу возле печки, и так близко, что чувствовали тепло и слышали напряженное дыхание друг друга.

Отец явно не собирался давать нам шанс сбежать.

Он выбрал стул покрепче и, полуприкрыв глаза, устроился на нем по другую сторону печки. Похоже, он кого-то ждал. Я пыталась убедить себя, что пройдут дни, прежде чем придет кто-то еще, и нам за это время представится случай – и не один – улизнуть. Однако этого не произошло.

Во двор въехал грязный пикап темно-бордового цвета, такой же старый и побитый, как отцовский, и остановился, поселив панику в моем сердце, которая отдалась беспокойством в глазах Тома. Он снова взял меня за руку и крепко сжал ее. Мы оба прижались к стене. Прошло лишь два часа, как уехала Фанни – и вот уже новый покупатель.

Послышались тяжелые шаги за дверью. В дверь трижды громко постучали, потом еще трижды. Отец открыл глаза, вскочил и, бросившись к двери, распахнул ее. В дом вошел невысокий крепкий мужчина с седоватой бородой и хмуро оглядел наш интерьер. Взгляд его остановился на Томе, который уже в этом возрасте был на голову выше незнакомца.

– Не плачь, Хевен, пожалуйста, не плачь, – умоляюще произнес Том. – Если ты не будешь держаться, мне тоже трудно будет. – Он снова сжал мне пальцы, другой рукой смахнул у меня слезы, потом поцеловал. – Что мы сейчас можем поделать? Ничего. Если даже преподобный Вайс и его жена не видят ничего зазорного в купле-продаже детей. Все уже обтяпано заранее, теперь ясно и тебе, и мне. Мы не первые и не последние, сама знаешь.

Я бросилась к нему в объятия и крепко прижалась. Я больше не собиралась плакать и готова была на сей раз перенести все это не так болезненно. Это самое лучшее, что я могла сделать в данной ситуации. Более бессердечного человека, чем мой отец, более никчемного и развращенного трудно было себе представить. Всем нам будет где-то лучше, чем здесь. И дома там будут получше, и еды побольше и получше. Это же прекрасно – иметь трехразовое питание, как у всех людей в этой свободной стране под названием Соединенные Штаты.

И тут у меня вырвался крик.

– Том, беги! Делай же что-нибудь!

Но отец встал так, чтобы преградить Тому путь к бегству, хотя тот и не пытался. Дверь у нас была только одна, а окна слишком маленькие и высоко расположенные.

Отец не видел и не хотел видеть моих слез и горя на лице Тома. Он торопливо пожал руку здоровяку, одетому в изношенный и грязный комбинезон. На его топорном лице, в значительной части закрытом густой бородой с проседью, выделялся нос картофелиной и маленькие раскосые глаза. Шевелюра седоватых волос создавала впечатление, что его голова сидит на широких плечах без всякой шеи. У него была мощная грудь и большое брюхо обожателя пива, которого не скрывал свободный комбинезон.

– Я приехал забрать его, – произнес он без раскачки, глядя прямо на Тома и ни разу не взглянув на меня. – Если он такой, как ты сказал, то все в норме.

– Ты только взгляни на него, – сказал отец на этот раз без тени улыбки. Пошел деловой разговор. – Тому четырнадцать лет, а в нем уже почти шесть футов роста. Посмотри на эти плечи, руки и ноги и представь себе, каким он будет, когда повзрослеет. Потрогай у него мускулы, какие крепкие. Это от топора. А на сенокосе работает как взрослый мужик.

Это была жуткая сцена: о Томе говорили, как о породистом бычке.