Но только мы стали к ним приближаться, Фанни повернулась, что-то прошептала на ухо Розалин Вайс и скрылась в толпе.

Отец развернулся и направился к двери, даже не взглянув на преподобного и его жену, и, держа мою руку железной хваткой, потащил меня к выходу. Никто не глядел на Кастилов, или на то, что от них осталось.

Дедушка послушно поплелся за моим отцом, обреченно склонив свою седую, почти лысую голову. Я вдруг вырвала руку и бросилась назад. Пристально посмотрев на Розалин Вайс, я произнесла:

– Будьте добры сказать Фанни, когда вы ее увидите, что я спрашивала о ней.

– Я скажу, – холодно и невозмутимо ответила она, словно желая, чтобы и я последовала примеру своего отца и не подходила к ним. – А вы скажите своему отцу, чтобы он не приходил в эту церковь, и мы были бы весьма обязаны, если бы никто из Кастилов никогда не приходил в эту церковь.

Потрясенная, смотрела я на женщину, муж которой только что проповедовал о том, как Бог любит грешников и радуется их приходу в Его дом.

– А в вашем доме разве не живет одна из Кастилов?

– Если вы имеете в виду нашу дочь, то ее фамилия юридически изменена на Вайс. Луиза Вайс – так ее теперь зовут.

– Но Луиза – ее второе имя! – воскликнула я. – Нельзя менять его при живом отце!

Кто-то стал подталкивать меня сзади. Внезапно много рук стали выпихивать меня к выходу. Взбешенная, я резко обернулась, чтобы сказать этим лицемерам все, что о них думаю, но тут прямо перед собой увидела Логана Стоунуолла. Если бы не он, я добралась бы до самого преподобного Вайса, всем им высказала бы правду о них, но на меня смотрел Логан, точнее – сквозь меня. Он ничего не говорил и не улыбался.

Складывалось впечатление, будто он не желал видеть меня! И я, которой, казалось, уже невозможно было причинить боль после утраты Сары, бабушки, Нашей Джейн, Кейта и Тома, почувствовала, что погружаюсь в глубокую, беспросветно темную пучину, имя которой – безнадежность.

Что произошло в период между его появлением у нас в хижине и настоящим?

Логан, Логан! – хотелось мне закричать, но гордость удержала меня, и я не сказала ни слова, а только высоко подняла голову и прошла мимо семейства Стоунуоллов, которые стояли отдельно от всех.

Отец снова схватил меня за руку и выволок наружу.

В эту ночь, лежа на полу возле чадящей «Старой дымилы», я услышала скрип старых сосновых половиц. Это отец слез с кровати и пошел в мою сторону. Делал он это крадучись, как, наверное, его индейские предки. Чуть приоткрыв глаза, я видела его босые ноги. Притворившись, что ворочаюсь во сне, я перевернулась на бок, спиной к нему, и плотнее закуталась в старое стеганое одеяло.

Неужели он подошел и встал на колени специально, чтобы потрогать мои волосы? Я чувствовала, как он еле-еле провел по ним ладонью. Раньше он никогда до меня так не дотрагивался. Я замерла, у меня остановилось дыхание, сердце бешено забилось. Я невольно широко раскрыла глаза. Зачем он меня трогает?

– Мягкие, – услышала я его шепот, – как у нее… Шелковистые, как у нее…

Потом рука опустилась на мое открытое плечо. Рука, от которой мне доставались одни тычки да шлепки, нежно скользнула от плеча по руке, потом к шее. Я сжалась от страха, затаив дыхание и ожидая чего-то ужасного.

– Люк, ты что там делаешь? – обеспокоенно спросил дедушка.

Отец отдернул руку.

Он не ударил меня! Не причинил мне боли! Я лежала и думала о том, с какой нежностью эта рука гладила меня. Почему вдруг после всех этих лет ненависти он погладил меня с такой любовью?

Слабый голос дедушки разбудил меня на заре. Он встал и решил нагреть воды, чтобы дать мне несколько лишних минут сна. Я проспала, наверно, из-за ночных переживаний.