|
Да, исследование интересное, сказал он. Но! — сказал он. И по своему обыкновению рубанул латынью. Amicus Plato, sed magis amica veritas est. То есть, ежели по-русски, Платон нам друг, но истина дороже. В сущности мы не знаем, сказал он, чем вызван рост активности нейроклеток подопытной обезьяны — так называемым вероником, о химизме которого практически ничего не известно, или неким стечением обстоятельств. Не знаем, между прочим, от чего скончалась Клеопатра… Я не выдержал, крикнул: «От воспаления легких!» А Чистяков сверкнул на меня лысым лбом и ласково спросил: «А вы точно знаете, что не от воспаления, вызванного, скажем, тем же вероником?» И потом: «Что же касается перевода износа клеток из постепенной категории в мгновенную или, как там у вас, ступенчатую, то тут просто…» Даже фразу не закончил, а развел руками с таким видом, словно углядел у меня вместо носа тульский печатный пряник…
В лаборатории Штейнберг, стоя на табуретке, вскрывает заклеенное на зиму окно, отдирает бумажные полоски. Круглов сидит за своим столом, перед ним пишущая машинка с заправленным чистым листом. Круглов курит, вид у него задумчивый. Рывком распахнув окно, Штейнберг соскакивает с табурета. — Впустим в комнату весну, — возглашает он. — Да какая весна? — Круглов поеживается от холодного воздуха. — Город снегом еще завален. — Все равно весна. Смотри, какое голубое небо. — Вам, альпинистам, лишь бы к небу поближе, — ворчит Круглов. — Знаешь, что-то не хочется писать заявку. А хочется мне послать все это… — Успеешь послать. Пиши. — Возьму вот и напишу. Только не заявку, а письмо в президиум академии. Или лучше прямо в ЦК. Напишу, что гробят открытие, которое… — Спокойно, Юра. Побереги свои нервные клетки, еще понадобятся. — Штейнберг ставит в банку с водой веточку мимозы. — У нас нет решающей вещи — доказательства. — Осциллограммы Клеопатры, журнал наблюдений — не доказательство? — Ученый совет осциллограммы не убедили. Почему они должны убедить ЦК? — Ну, знаешь, так ставить вопрос — лучше вообще бросить науку… если она не может убедить тех, кто и не хочет быть убежденным… — У тебя есть сигареты? — Штейнберг закуривает и, упершись обеими руками в стол Круглова, нависает над ним. — Послушай, Юра. Есть только один способ убедить… Тут в лабораторию быстрым шагом входит Рогачев. — Привет. — Он разгоняет рукой дым. — Фу, накурили. Какое сегодня число, коллеги? — С утра было седьмое марта, — говорит Штейнберг. — А где заявка? Чего вы тянете целую неделю? Хотите остаться без подопытных животных? — Сейчас Круглов напишет. Видишь ли, товарищ завотделом, мы еще не совсем оклемались после высокоуважаемого ученого совета. Круглов и в самом деле начинает стучать на машинке. — А что, собственно, случилось? — говорит Рогачев. — Слова-то какие употребляешь. Не оклемались, видите ли! Ты что же, ожидал фанфар? — Нет, не фанфар. Но… — Ученый совет дал сдержанную оценку работе. Но не приостановил же исследование. — В решении записано, что мы отклонились от плановой тематики и что следует заново переосмыслить методику. Это все равно что остановить работу. Круглов выдергивает лист из машинки и протягивает Рогачеву со словами: — Глеб Алексеевич, извините, конечно. Если бы мы представили реферат вот в таком виде — все было бы по-другому, правда? На листе напечатано: Докт. |
