— Ну, смысл именно такой. Вы что же, забыли, что мы в те годы, когда готовился эксперимент, профессионально занимались физиологией под вашим пристальным руководством?

— Ничего я не забыл, — сдержанно говорит Рогачев, — и вообще здесь не место.

— Товарищ, — вклинивается между Рогачевым и Кругловым молодой сотрудник, — осадите назад. Не приставайте к профессору…

В следующий миг он отлетает в сторону, отброшенный Кругловым.

— Это хулиганство! — кричит Рогачев. — Вы не смеете, Круглов…

— Посмею раз в жизни! — С этими словами Круглов наносит сокрушительный удар в профессорскую челюсть.

Но это происходит только в его воображении.

По-прежнему он стоит, молчаливый, на балконе, под которым синими, желтыми кораблями течет река вечерней жизни.

— Не смей, — говорит Люба, обеспокоенно заглядывая ему в глаза, — слышишь, не смей связываться с ним. Ты слышишь, Юра?

Круглов кивает.

— Дай мне слово, Юра, дай честное слово, что не пойдешь выяснять отношения с этим Рогачевым.

— Да что ты всполошилась?

— Всполошилась, потому что знаю, какой ты бываешь невыдержанный, если…

— Не беспокойся, Люба. Не пойду я бить ему морду. Не посмею. Как можно! Такому важному, сановному… члену-корреспонденту… Ведь я червяк в сравнении с ним… лицом таким… его сиятельством самим…

— Что ты бормочешь? Юра, очнись!

На балкон выглядывает Галя:

— Вы совсем про нас забыли!

И опять они сидят вчетвером за накрытым столом, в середине которого пламенеет огромный арбуз, и Круглов поднимает бокал с красным вином:

— Выпьем за то, чтобы Галочку приняли в институт.

— Спасибо, дядя Юра, — улыбается Галя. — Меня непременно примут.

— Тебя непременно примут, ты станешь врачом. Ты научишься лечить людей. Молодых — от растяжения связок. Стариков — от ишемии и склероза. Ты будешь им мерить давление и выслушивать биение сердца. Милая Галочка, ничего этого не надо. Старость — не болезнь, не комплекс болезней. Это — забастовка организма. Бастуют то один участок, то другой. Они, представь себе, протестуют против ухудшения питания.

— Ты уж скажешь! — вставляет Люба.

— Что делают умные хозяева, чтоб прекратить забастовку? Повышают зарплату, верно? Подвозят продукты. Своевременный подвоз нужных продуктов! Поддержание на оптимальном уровне обмена веществ!

— Юра, ну что ты разошелся? — беспокоится Люба. — Обмен веществ, конечно, нужен, но…

— Но не нам, советским людям. И не сегодня. — Круглов понимающе кивает, гася вспышку возбуждения. — Ладно. За твою удачу, Галочка.

Он тянется своим бокалом и чокается с ней.

— Все у Гали складывалось удачно. Она поступила в медицинский, и хорошо училась, и была, как говорится, очень перспективной. В ней, может, генетически, а может, Божьей милостью была заложена интуиция — качество весьма ценное для человека, а уж для практикующего врача особенно. В последний год учения Галя вышла замуж за своего однокурсника Олега Куломзина — славного, умного парня, который в ней души не чаял. Она иногда навещала нас, и одна, и с Олегом, и мы с Любой радовались, что у Гали хорошо складывается жизнь. Олег смотрел на нее влюбленными глазами, а она светилась от радости, потому что, когда на женщину влюбленно смотрят, она чувствует себя счастливой. Ах, Галка, Галочка, тебе бы побольше терпения, поменьше своенравия — и, может, хватило бы вам с Олегом любви не на два года, а на целую жизнь… на долгую жизнь…

К сожалению, все получилось иначе.