Она любила смотреть на них, особенно по ночам, когда носовые и кормовые огни скользили по темной воде, словно самолеты в небе. Порой в темноте был слышен только шум двигателей. Когда каюты были освещены, Скарпетта видела там людей, они поднимали бокалы, смеялись, ходили или просто сидели на диванах и креслах. Но у нее никогда не возникало желания быть с ними, быть похожей на них или одной из них.

Она была человеком другого круга и не испытывала потребности иметь с ними ничего общего, в молодости она была бедна и одинока, и тогда ей просто пришлось смириться со своим местом. Но теперь она могла выбирать. Ее жизненный опыт позволял ей видеть изнанку вот этой яркой с виду жизни — а на самом деле вымученной, тягостной, пустой. Она всегда опасалась, что с ее племянницей произойдет какая-нибудь трагедия. Скарпетта вообще была склонна предаваться мрачным предчувствиям в отношении близких, а в отношении Люси особенно. Она всегда опасалась, что та умрет насильственной смертью. Смерть от болезни или по чисто биологическим причинам просто не принималась во внимание.

— У меня появились какие-то странные симптомы, — зазвучал в темноте голос Люси.

Они сидели на тиковых стульях у деревянных свай. Рядом стоял стол с напитками, крекерами и сыром. К еде они не притронулись, зато уже успели дважды наполнить стаканы.

— Иногда я жалею, что не курю. — Люси протянула руку за стаканом с текилой.

— Странно от тебя это слышать.

— Ты столько лет курила, и тебе это не казалось странным. Тебя ведь и сейчас тянет.

— Это не имеет значения.

— Ты так говоришь, словно тебе чуждо все человеческое, — заметила Люси, глядя на воду. — Очень даже имеет. Любое желание имеет значение. Особенно когда ты не можешь его удовлетворить.

— А что, тебя к ней тянет? — спокойно спросила Скарпетта.

— К кому?

— Да к той, последней. В Принстауне. Твое последнее увлечение.

— Я не рассматриваю их как увлечения. Скорее, это кратковременный уход от действительности. Косячок марихуаны. В этом-то и вся трагедия. Они ничего для меня не значат. Кроме этого последнего случая. Тут что-то необъяснимое. Похоже, я влипла. Вела себя как последняя дурочка.

И Люси рассказала о Стиви и ее странной татуировке. Говорить об этом было нелегко, но она постаралась сохранить невозмутимость, словно рассказывала о ком-то другом или обсуждала судебное дело.

Скарпетта молча слушала. Подняв стакан, она размышляла над тем, что ей открывалось.

— Возможно, что это ничего не значит, — продолжала Люси. — Простое совпадение. Сейчас многие себя раскрашивают. Берут акриловую краску и латекс и изображают на себе всякую чертовщину.

— Я уже устала от совпадений. Что-то слишком часто они происходят в последнее время, — заметила Скарпетта.

— Отличная текила. Не хватает только косячка.

— Ты нарочно меня дразнишь?

— Травка не так уж вредна, как ты думаешь.

— Ну конечно, ты же у нас доктор.

— Нет, правда.

— Почему ты так не любишь себя, Люси?

— Знаешь что, тетя Кей? — повернулась к ней Люси. В мягком свете фонарей, освещающих причал, черты ее лица казались резкими и суровыми. — Вряд ли ты понимаешь, что со мной происходит, и не пытайся делать вид, что тебе все ясно.

— Звучит как обвинение. Как и все прочее, что мне пришлось сегодня от тебя услышать. Прости, если я чего-то не понимаю. Ты даже не представляешь, как меня это огорчает.

— Я не такая, как ты.

— Ты мне это уже говорила. Конечно, не такая.