|
Им невмоготу больше теплая постель, притупляющая зоркость истых дружинников, им наскучило спокойно садиться за обеденную скатерть, им надоело изучать турецкую речь. Почему они должны ловить бабочек, а не недругов, как делают взрослые, которые думают только о своих удовольствиях? И если их не возьмут в бой, пусть у них отныне хоть лопнет голова от жара, они не разрешат прикладывать себе ко лбу листья чертополоха или лаконоса, они будут выть от резей в животе, но не притронутся к соку молочая, и наотрез откажутся ходить в баню – пусть каджи затрясется через полгода от вида их волос, перед которыми щетина кабана будет казаться шелковой ниткой!
Саакадзе сочувственно выслушал доводы и угрозы, «барсы», умышленно хмурясь, молчали, но Папуна разразился такой бранью, какой от него никто и никогда не слыхал. Чем только не окрестил он зарвавшихся «барсят», оказавшихся безмозглыми гусятами, которым, неизвестно из-за каких заслуг перед царством, выпала честь охранять необычный замок, где сосредоточены лучшие сокровища «барсов», похожих на тигров! Или они предполагают еще где-нибудь обрести подобное счастье? Или черт так их надергал за хвосты, что зуд перешел в пятки? Или… Буря улеглась с трудом. После пререканий Иорам снизошел до уступки и согласился стать начальником восточной башни Бенарского замка, а Бежан – западной. Скрестив руки на груди, мальчики мрачно провожали колонну всадников, следовавших за Саакадзе и «бapcaми», ибо стыдились вот-вот готовых брызнуть слез. Часы сборов внесли оживление в жизнь ностевцев. Но лишь закрылись ворота за последним всадником, как надоедливая однообразность словно сковала замок. Счастливый признак – найденная подкова, которую Омар поспешил прибить к перекладине ворот, – лишь усугубил душевное волнение. Далекое время, когда Омар отвозил на Ломта-гору послание царю Луарсабу, и недавнее, когда скакал в Терки к воеводе Хворостинину, казалось осыпанным розами. Были и осенние дни, полные нежных оттенков, были и зимние ночи, словно затканные ледяными цветами. Все ушло! Куда? В вечность, откуда не возвращаются ни люди, ни надежды… Но Русудан умела скрывать грусть и тревогу. Собрав всех оставшихся, она без прикрас перечислила те возможные опасности, которые отныне требовали от каждого напряжения душевных сил: две дороги остановили сейчас судьбу на перекрестке, и кто знает, пойдет ли она по дороге победы или свернет на путь поражения. Но разве сподвижникам Саакадзе, оставшимся в замке Бенари, пристало, сложив руки, предаться раздумью? Разве долг не призывает каждого помочь воинам? И по новому, каменистому руслу потекло время. Женщины вязали воинам на зиму шерстяные наколенники, высокие чулки, ткали сукно для башлыков. А Русудан и Хорешани помогали мужчинам заготовлять стрелы. Один из дружинников когда-то, по желанию Моурави, учился этому делу у тбилисского амкара-оружейника, и теперь его произвели в «уста-баши». Собирались все в одном из залов, предназначенном в дни мира для пиров. Беспрекословно повиновалась Русудан старательному «уста-баши». Она упорно обтачивала стрелы, оперяла их, стремясь достигнуть мастерства амкара, безропотно выслушивала упреки «уста-баши» за плохую работу, но на смену им все чаще и чаще приходила похвала. Зато Хорешани явно была любимицей возникшего «амкарства». Она с такой ловкостью надевала железный наконечник на тонкий деревянный стержень, с таким проворством ставила на нем крестик счастья, что можно было подумать – Хорешани занималась этим делом всю жизнь.
– Хотела бы я знать, чем теперь станет любоваться Дато? – Твоей душой, моя неповторимая сестра. – Тогда кто, не решив остаться навек твоим рабом, осмелится заглянуть в твое возвышенное сердце? Так они говорили, улыбаясь друг другу. Чтобы никто из горожан не догадался о малом числе дружинников, охраняющих замок, ворота ни для кого не отворялись. |
