Через разноцветное полуовальное окно проникли косые лучи солнца и скупо осветили большую изразцовую печь, низкие скамьи у стен, обитые кизилбашской парчой, и в углу образ святого Михаила Малеина в узорчатом золоточеканном окладе.

Филарет подошел к простенку, взял посох с костяной надставкой, повертел в руках и вдруг расхохотался, – видно, вспомнил, как он, знатнейший боярин, щеголь, красавец и страстный любитель охоты, будучи насильно пострижен Борисом Годуновым и заточен в Антониев-Сийский монастырь, разгонял этим посохом назойливых доносчиков, которые били на него челом царю Борису: «живет-де старец Филарет не по монастырскому чину, всегда смеется неведомо чему и говорит про мирское житье, про птиц ловчих и про собак, как он в мире жил, а к старцам жесток, лает их и бить хочет, а говорит: увидят они, каков он вперед будет!»

Полные изумления, замерли в дверях подьячий Шахов и Своитин Каменев. Посреди горницы стоял патриарх, размахивал посохом и сочно хохотал. И сразу оборвал смех, ударил посохом об пол, приказал сказывать:

– Знает ли вологодский архиепископ Нектарий посла грузинского Феодосия, и кто его и как давно в архиепископы ставил, и крепок ли он в православной христианской вере?

Подьячий тихо откашлялся в ладонь:

– Архиепископ Нектарий велел сказывать тебе, святейшему патриарху, что он архиепископа Феодосия подлинно знает и ведает, что он человек честный, в вере непоколебим. А в епископы его ставил католикос Иверской земли.

– А был отец Феодосий в Москве раньше, при царе Федоре, – добавил Своитин Каменев. – А властей под ним, архиепископов и епископов, больше двадцати пяти.

Приказав подьячему расспросить всех бояр, ездивших государевыми послами в Иверскую землю, об архиепископе Феодосий и о людях, которые с ним прибыли в Москву, Филарет направился в Большой государев дворец для установления дня и часа приема свейских послов и грузинских.

И вскоре в Посольском приказе думный дьяк старательно выводил:

"132 года апреля в 8-й день указал великий государь и царь всея Руси Михаил Федорович быти у себя, у государя, на дворе на приезде архиепископу Феодосию, да архимандриту Арсению, да архидьякону Кириллу".

В Сарайском подворье Дато и Гиви старательно прилаживали серебряные кисти к сафьяновым цагам.

Они сетовали на судьбу, вынудившую их накануне пира отправиться в страну ровного льда.

– Лед – это вода! – неожиданно заключил Гиви. – Сколько ни смотри, не опьянеешь.

– Ну, – изумился Дато. – Жаль, в Носте о твоем открытии не знают. Поэтому вино только будут пить.

– Не будут! – отпарировал Гиви. – Какой может быть пир без нас?

Еще цветами украшали ворота, а уже съехались родные «барсов». Пожаловали видные азнауры, прискакали Квливидзе с Нодаром, приехали Хварамзе и Маро с мужьями – князьями Ксани и Мухрани. Прибыл Газнели с маленьким Дато, который носится по замку, как вихрь. Ожидали старого Мухран-батони и Ксанских Эристави. Но Зураба не было, что сильно обеспокоило Саакадзе: неужели помчался на съезд в Телави?

В покоях Хорешани подолгу шептались Хварамзе и Магдана, выбирая наряды, способные вызвать восторг не только у горячего Нодара, но и у таких хладнокровных буйволов, как Даутбек…

Даже Папуна повеселел. Русудан! Да живет она вечно! Кто смеет не спрятать темные мысли в светлый день ее ангела?! И Папуна сам бережно разливал по кувшинам разноцветные вина, а чтобы тамада Квливидзе не спутал, строго разделил кувшины: круглые наполнял искристым желтым, длинные – розовым, плоские – красным, узорчатые – белым, кувшины с вычеканенными изречениями Руставели – бархатным черным, и еще много вин различных оттенков наполнили пиршественные сосуды…

Как ошпаренный носился по Носте дед Димитрия, намечая дома для приглашенных тбилисцев.