Даутбек, побледнев, молча, слегка шатаясь, словно от чрезмерно выпитого вина, вышел из дарбази.

Тихо спустился вечер. Слуги зажгли светильники. За окном призывно заржал конь.

– Это мой, – обрывая молчание, улыбнулся Дато, – чувствует коричневый черт большую дорогу!

Но о чем тревога? Разве не посвятили они жизнь свою высшему чувству?.. Что? Русудан не верит пашам, боится западни? Напрасно. Еще не все сказал он, Георгий, о Бенари, не хотел излишне волновать, и выбран им Бенарийский замок не из-за одного потайного хода, а больше из-за свободной тропы, ведущей на Зекарский перевал, откуда близок путь в Имерети и Самегрело. А на стоянке в Самухрано, где он, Саакадзе, сговорился встретиться с Кайхосро и Ксанским Эристави, будет решаться ход дальнейших военных действий, на случай, если султан согласится оказать помощь или откажет в ней.

Издали донесшийся голос Эрасти напомнил о часе утренней еды.

Говорили о предстоящем выезде Ростома с двумя оруженосцами в Ахалцихе, где он должен и поблагодарить Сафар-пашу за девять мушкетов и передать ответный подарок от Русудан старшей жене Сафар-паши – ожерелье из девяти золотых звезд, в которых, как в гнездах, сверкают девять разных драгоценных камней. В любезном письме Русудан описывала незнакомой ханум целебное свойство каждого из этих камней. Лишь один камень – изумруд, имеющий свойство предвиденья, – был заменен, по предложению Саакадзе, лунным камнем, имеющим свойство переносить человека из того места, где ему хочется быть, в то место, где ему быть не хочется. Это явилось шутливой местью Саакадзе хитроумному Сафару, который, прислав в дар девять мушкетов, отсыпал в пороховницы пороху ровно на девять залпов. Саакадзе надеялся, что Ростому удастся раздобыть запас пороха для огненного боя, без этого девять мушкетов превратятся даже не в девять эллинских муз, а в девять египетских мумий.

Не успел Димитрий, за неимением Гиви под рукой, излить свой гнев на Сафар-пашу, который умышленно обесценил свой щедрый подарок, как вбежал страж и сообщил, что прискакали два хевсура и просят немедленной встречи с Моурави…

Сначала в дарбази было совсем тихо. Саакадзе внимательно выслушивал Мамука Каландаури и синеглазого Батира, железным нарядом напоминавших, что они уже находятся в состоянии войны.

Хевсуры начали разговор издалека: христиане трех стран, Тушети, Хевсурети и Пшави, поклялись и согласились, что они признают одного бога, а царем только Теймураза. И именно они, Мамука из Барисахо и Батир из Шатиля, явились как независимые послы от царя Теймураза и отдельно от хевис-тави хевсурских теми. Царь Теймураз просит забыть Великого Моурави, что иногда над ним хмурилось небо. В дальнейшем, после изгнания Исмаил-хана из Кахети, над Моурави будет сиять, подобно солнцу, милость и любовь царя Теймураза. Старейший хевис-тави просит Великого Моурави возглавить хевсурское войско, став под знамя царя Теймураза.

– Брат для брата в черный день! – сведя брови в одну грозную черту, проговорил Саакадзе. – Хевсуры – мои братья. Вы знаете, что я не допустил Зураба Эристави, возжелавшего стать вашим царем, идти войной на Хевсурети, пугая поражением, ибо готов был подняться вам на помощь. Вы тоже не отказывали мне в своей помощи, спускаясь в долины, где кипел бой. И сейчас готов я возглавить хевсурское рыцарство, но не под знаменем царя Теймураза.

– Царь положил на нас счастливую руку и так сказал: «Будьте мне сыновьями, а я буду вашим отцом». Как можем сражаться мы не под знаменем нашего отца? Да ниспошлет ему победу и изобилие гуданский крест! Как ты можешь, Моурави, взирать спокойно на Исмаил-хана, утопившего Кахети в крови и слезах? Как ты можешь, Моурави, не помочь царю Теймуразу вернуть свой удел? Разве не обещает тебе царь дружбу и любовь? Да не позволит погасить над тобой свечу неба ангел ущелья.