Лицемерие претило Хорешани, но она понимала, что иной предлог для ее появления в Метехи мог бы быть истолкован придворными превратно. И она поддерживала беседу по намеченному Шадиманом пути.

Наконец, улучив минуту, когда старый князь вышел на крик маленького Дато, Хорешани протянула Шадиману свиток:

– Послание тебе, князь, от Саакадзе. Думаю, лучше тайно прочти.

– Не могу ли я, прекрасная Хорешани, оказать тебе услугу? Зная, с какими трудностями сопряжено сейчас путешествие, умыслил я… не только навестить отца прибыла?..

– Ты угадал, мудрый князь, не очень охотно отпустили меня друзья, особенно Дато… немножко ревнует к некоторым, – Хорешани звонко рассмеялась.

С невольным восхищением взглянул Шадиман на смелую и открытую душой Хорешани и почти задушевно сказал:

– Я сочувствую азнауру Дато, на его месте глаз не спускал бы с неповторимой ценности.

Тут вернулся Газнели и с возмущением сообщил: «Все мамки дуры! Ребенок пожелал играть с оправленным в серебро светильником, а Элико лень, видно, позвать слуг и заставить снять с потолка просимое…»

Выслушав просьбу не опоздать на малый пир, Газнели с удовольствием проводил гостя и снова бросился к внуку – посмотреть, высохли ли слезы на драгоценных ресницах.

Подумав, Хорешани позвала Арчила и попросила, как только она с князем отправится в Метехи, проводить маленького Дато с мамкой под покровом ночи к соседке-толстушке, которая ухитрилась понравиться Автандилу. И ему, Арчилу, не следует покидать маленького до их возвращения, ибо шакал может покуситься на ягненка. «Верный глаз» обрадовался, – оказывается, и его тревожила мысль о шакале…

Разделив с повеселевшим Хосро предвечернюю еду, Шадиман проклинал в душе любопытство Хосро, желавшего знать, не изменилась ли княгиня, как приняла она приглашение на малый пир, не высказала ли каких-либо пожеланий… Обо всем допытывался Хосро, но совсем не интересовался, ради чего прибыла неповторимая.

Только вечером очутившись в своих покоях, Шадиман приказал чубукчи решительно никого не впускать, ибо он утомлен обильным угощением Хосро-мирзы. Придвинув светильник, Шадиман торопливо сломал печать и углубился в чтение…

"…Не удивляйся моему посланию, князь из князей, Шадиман Бараташвили. Делиться некоторыми мыслями с достойным противником стало моей потребностью… Думаю, не лично мы – враги. Спор наш большой, и по всему видно – его продолжат мои и твои потомки. Но прошло время нашей весны, когда мы, подобно бурлящим потокам, яростно кидались, стараясь сокрушить друг друга…

Теперь мы похожи на двух опытных игроков в «сто забот», и в замысловатых ходах я не тронул твою Марабду, ты – мое Носте. Выходит, мы поняли: камни тут ни при чем…

В знак моего уважения к твоему упорству, с каким ты отстаиваешь начало наступающего конца, хочу дать полезный совет: никогда не верь тому, кто раз нарушил клятву. До меня с горных вершин дошло, что шакал Зураб приглашен тобою для совместной охоты на «барсов». Все тщетно, ибо барс сильнее шакала, гиены и даже змеи… Сильнее и потому, что шакал, как только ты выполнишь его давнишний волчий замысел, предаст тебя. Кому? Найдется.

Разве неведомо тебе, Шадиман, чем он обязан мне? Без прикрас скажу – всем! Сколько раз он клялся в вечной дружбе Великому Моурави, Непобедимому, Георгию Саакадзе, мужу любимой сестры! Вином, смешанным с серебром, скреплял он со мною братство. Он скрещивал над огнем свою шашку с моей. Он надрезывал наши пальцы мечом и смешивал нашу кровь. Он обменивался со мною боевым оружием. И он… изменил мне!

Остерегайся, князь, оборотня, в его окаменелом сердце нет ни дружбы, ни любви, ни чести. Весь он пропитан честолюбием, как глиняный кувшин жиром, в котором больше ничего нельзя хранить.