— Что будет? — вздохнул пристав. — Подержим несколько дней в покойницкой, а если никто не явится, схороним на казенный счет в общей могиле для бедняков.

— А нельзя ли как-нибудь иначе? У него осталась сестра в Каменке, если ей сообщить, то, может быть…

Пристав на минутку задумался:

— Можно похоронить во временной гробнице, но это будет стоить немного дороже.

— Одну минуточку! — Савватей Пахомыч поспешно вышел из комнаты и тут же вернулся с несколькими золотыми монетами. — Я был должен отцу Нифонту некоторую сумму. Не могли бы вы, господин Силин, распорядиться, чтобы тело похоронили хотя бы в этой, как вы сказали…

— Во временной гробнице? Да-да, разумеется, Савватей Пахомыч, — почти радостно отвечал пристав, отправляя золотые в широкий карман служивого кафтана. — Не извольте беспокоиться, все будет сделано в наилучшем виде. — И, обратившись к своим помощникам, Силин велел: — Выносите!

— Благодарю вас, не буду мешать. — Сопровождаемый тоскливым взором Ефросинии Гавриловны, Савватей Пахомыч бочком выскользнул в коридор.

Глава Царь-Городского сыскного приказа за долгие годы службы привык добросовестно и основательно исполнять свои обязанности. Вот и сейчас, стараясь не думать об угрозе, нависшей над Кислоярским царством, Пал Палыч внимательно читал сводку за минувший день. Особое его внимание привлекло следующее сообщение:

«Было проведено разыскание среди торговцев мылом, и некий городской коробейник, именем Петрушка, показал, что около трех недель назад продал одному прихрамывающему человеку вельми мрачного вида три куска мыла, одинакового с тем, которое было использовано при нападениях на князя Владимира и боярина Андрея. Сказал оный Петрушка также, что после того несколько раз видел вышеозначенного человека и готов его распознать».

— Хорошо бы, — вздохнул Пал Палыч. — Чую, что это как-то связано и с осквернением могилы князя Владимира.

Пал Палыч продолжил чтение:

«Вблизи пятнадцатой версты Белопущенского тракта замечен летающий предмет — ступа, управляемая женщиной с помощью метлы».

— Что за чепуха! — изумился Пал Палыч. — Ягорова же сидит в темнице и до сих пор не бежала, — тут он печально вздохнул, — в отличие от Каширского. Или верно говорят, будто нечисто место пустым не бывает. — И глава приказа стал читать свои любимые сообщения из Боярской Думы:

«Едва началось очередное заседание, боярин Илюхин вскочил с места и потребовал дать объяснения по поводу того, куда Рыжий девал тела убиенных близ его терема князя Владимира и боярина Андрея. Не дождавшись вразумительного ответа вследствие отсутствия в Думе господина Рыжего, боярин Илюхин обвинил в убийствах лично царя Дормидонта и призвал бояр и воевод поднимать стрельцов и народ, дабы идти к царскому терему и вздернуть Государя, Рыжего и Борьку на копья и секиры. Когда председатель повелел в очередной раз вывести боярина Илюхина из Думы за непотребное поведение, то охранники отказались это делать и высказали союзность с Илюхиным и его единоумышленниками».

— Все, это конец, — обреченно прошептал Пал Палыч.

Лишь поздно вечером Дубов смог наконец-то приняться за список со свитка, найденного в гробнице. И, глянув на последнюю строчку, где значилось «Анисиму и Вячеславу за попа — семь золотых задатка», горестно взвыл.

— Что с тобой, Савватей Пахомыч?! — всполошились скоморохи, которые уже готовились отправиться ко сну.

— Дьявол, что мне стоило прочесть эту бумагу чуть раньше! — жестоко корил себя Дубов.