— Ну вот, занесла меня нечистая, — вздохнул Дубов. — И чего такого все находят в этом Черрителли? Самое обычное изваяние, каких много.

Детектив обошел вокруг скульптуры и машинально пробежал выбитую на постаменте надпись: «Дорогому и любимому Мелхиседеку Иоанновичу Загрязеву — от вдовы, сына и дочери. Ваятель Джузеппе Черрителли».

— Мел-хи-се-деку Иоанновичу, — по слогам прочел Дубов и вдруг с размаху хлопнул себя по высокому холмсовско-штирлицевскому лбу, как будто комара пришиб, хотя комары в такую погоду сидели дома и носа на улицу не казали.

Василий Николаевич резко повернулся и быстрыми шагами двинулся с кладбища.

Змей Горыныч с умилением смотрел на опорожненный штоф с самогонкой. Точнее сказать — правая голова выказала явное удовольствие, средняя отвернулась, скривившись от отвращения, а левая только обреченно вздохнула.

— Ну не понимаю, как он может пить эту гадость? — пропищала средняя голова.

— Ужасная дрянь! — согласилась с ней левая. — А главное, он пьет — а голова потом трещит у всех.

Но правая голова, похоже, не особенно брала в голову недовольство средней и левой. Она радостно ухмыльнулась и рыгнула оранжевым пламенем.

— Извиняюсь, — пробасила она.

А Баба Яга сидела на пороге в глубокой задумчивости.

— Так выходит, что вас трое в одной шкуре? — не без удивления произнесла она.

— А то ты не знала? — сварливо пискнула средняя голова.

— Запамятовала я, запамятовала! — поспешно стала оправдываться Яга. — Память у меня никудышная стала. Все забываю. Вот и заклинания колдовские напрочь позабыла.

Все три головы посмотрели на нее с явным недоверием. Яга же виновато улыбнулась:

— У меня совсем из головы вылетело, что правая голова — это воевода Полкан. Левая — боярин Перемет. А средняя — ее сиятельство княжна Ольга.

Средняя голова вытянула шею и свысока небрежно кивнула. Правая же хмыкнула:

— Была. Двести летов обратно.

— Полкан! — властно взвизгнула средняя.

— Молчу! Молчу! — ухмыльнулась правая голова.

— А каким заклинанием вас заколдовал князь Григорий? — снова вклинилась Баба Яга.

— Да нет, — протянула средняя голова, — это не он, вурдалак окаянный, а один заморский колдун, хорек смердячий. Мы трое тогда в Нижней горнице собрались. А пес Григорий и говорит с ухмылочкой: «Преврати-ка их, барон Эдуард Фридрихыч, в гадов. Да навечно, чтобы у них время на искреннее раскаяние было. Я люблю, когда раскаиваются и сапоги мне целуют. Ох, зело люблю!»

— А я тогда крикнул ему: «Хрен дождешься, пес безродный!», — возмущенно пробасила правая. — И нос ему по щекам размазать хотел, да не успел. Этот клоп чужеземный заклинание сотворил, и мы враз превратились… Ну да сама видишь, во что.

— А я помню, — вступила в разговор левая голова, — как Григорий тогда смеялся: «Все-то у тебя, господин барон, черт знает как получается. Но на этот раз даже презабавно вышло. Три глупца самонадеянных в одной шкуре». И расхохотался он тогда своим бесовским смехом — до сих пор, как вспомню, мурашки по спине бегают. По шее то есть. Да еще добавил отсмеявшись: «И заклинание поставь посильней, чтобы это уродище о трех головах и одной заднице не могло мне вреда какого принести».