Изменить размер шрифта - +
Он стоял перед учениками, покачиваясь на клинышках, оставшихся от каблуков. Он преподавал историю и все то утро рассказывал старшеклассникам о великих сражениях в старой Англии.

Юный Инман уже давно его не слушал. Он вытащил из парты шляпу и, взяв за поля, слегка качнул кистью руки. Шляпа выскользнула из окна и, подхваченная порывом ветра, взмыла вверх. Она перелетела через весь двор, приземлилась на краю луга и лежала там, как тень вороны, севшей на землю. Учитель заметил проделку Инмана и приказал ему пойти за шляпой, вернуться и получить наказание. У этого человека имелась большая трость, которую он любил пускать в ход. Инман не знал, что на него нашло в этот момент, но он вышел за дверь, надел шляпу, сдвинув ее на затылок, как повеса, и пошел прочь, чтобы никогда больше не вернуться.

Воспоминания постепенно исчезали, по мере того как с наступлением дня свет в окне становился ярче. Сосед Инмана сел на койке и придвинул к себе костыли. Он подошел к окну и несколько раз отхаркнулся с большим усилием, пока не прочистил забитые мокротой легкие. Это он проделывал каждое утро. Затем провел расческой по прямым, ровно подстриженным черным волосам. Собрав в пучки длинные, висевшие ниже скул пряди, заложил их за уши и надел очки с дымчатыми стеклами, которые носил даже в сумраке утра; его глаза, по-видимому, не переносили даже слабого света. Затем, все еще в ночной рубашке, он подошел к своему столу, заваленному грудой бумаг, и принялся за работу. Говорил он редко и был немногословен, и Инман узнал о нем лишь то, что звали его Бейлис и что до войны он учился в университете в Чапел-Хилл, где собирался получить степень магистра по древнегреческому языку. Все время, кроме сна, он проводил теперь за столом, стараясь превратить древние письмена из толстой книжицы в нечто более понятное и удобочитаемое. Бейлис сидел сгорбившись, уткнувшись носом в свою работу, и все время крутился на стуле, стараясь найти удобное положение для ноги. Правая нога у него была прострелена картечью у Колд-Харбор; культя, похоже, никак не желала заживать и гнила дюйм за дюймом от лодыжки и выше. Ампутаций было несколько, последний раз уже за колено, и от него все время несло, как от протухшего ветчинного окорока.

Некоторое время слышались лишь скрип пера Бейлиса да шелест переворачиваемых страниц. Затем и остальные обитатели комнаты заворочались на кроватях и стали кашлять. Некоторые стонали. Постепенно посветлело настолько, что стали хорошо видны очертания большой комнаты, обшитой блестящими деревянными панелями, и Инман, откинувшись на спинку стула, смог посчитать мух на потолке. У него вышло шестьдесят три.

Когда Инман снова взглянул в окно, вид снаружи стал принимать четкие очертания, темные стволы дубов показались первыми, затем пестрая лужайка и наконец красная глинистая дорога. Он ждал появления слепого. Инман следил за каждым движением этого человека в течение нескольких недель. И теперь, когда его подлечили настолько, что он мог считаться ходячим больным, Инман намеревался подойти к тележке и поговорить со слепым, так как пришел к выводу, что тот жил со своим увечьем немалое время.

Инман получил рану в бою у Питерсберга. Когда два самых близких его товарища расстегнули одежду и взглянули на шею, они сказали ему тихое «прощай». «Мы встретимся снова в лучшем мире», — сказали они. Но он не умер, и его доставили в полевой госпиталь. Там у врачей возникло точно такое же мнение — что он не жилец на этом свете, и Инмана положили в сторонке, чтобы никто не мешал ему отойти в вечность. Но спустя два дня, поскольку коек не хватало, он был отправлен в армейский госпиталь в родной штат. Пока Инман лежал в неразберихе полевого госпиталя и во время утомительной и длинной дороги на юг на поезде, в вагоне, забитом ранеными, он был согласен со своими друзьями и врачами, что умрет. Он помнил о том путешествии лишь то, что стояла страшная жара и невозможно было дышать от запаха крови и дерьма, так как у многих раненых был понос.

Быстрый переход
Мы в Instagram