– Привет, – повторила моя мать.

Большая оранжевая кошка спрыгнула с подоконника, с наглым видом направилась к Нифкину и вытянула лапу с торчащими когтями. Нифкин пронзительно тявкнул и обратился в бегство.

– Гертруда! Плохая кошка! – подала голос Таня. Кошка ее проигнорировала и свернулась клубком на полосе солнечного света в центре комнаты.

– Нифкин! – позвала я.

Со второго этажа донесся протестующий скулеж. Нифкин отвечал: «Не спущусь. Даже не мечтай».

– У вас есть наемные работники, которых вы пытаетесь побудить к более интенсивному труду? – спросила я, указав на дельфинов.

– Как? – спросила Таня.

– Что? – спросила моя мать.

– Плакаты, – пояснила я. – У нас точно такие же висят в типографии. Рядом со стендом «27 ДНЕЙ БЕЗ ПРОИЗВОДСТВЕННЫХ ТРАВМ». Они побуждают к более производительному труду.

Таня пожала плечами. Я ожидала увидеть типичного спортивного инструктора с мощными, мускулистыми бедрами, бугрящимися бицепсами, стрижкой практически под ноль, но ошиблась. Ростом Таня едва перевалила за пять футов, загорелое чуть ли не до черноты лицо окружал ореол рыжих кудряшек. Грудь и бедра, можно сказать, отсутствовали. Выглядела она как маленькая девочка, вплоть до ободранных коленок и пластыря на пальце.

– Просто мне нравятся дельфины, – застенчиво ответила она.

– Ага, – кивнула я. – Понятно.

Из всех изменений эти сразу бросились в глаза. Потом я обратила внимание на статуэтки дельфинов, которые заменили на каминной полке семейные фотографии, пластиковые подставки для журналов, закрепленные на стенах, благодаря которым наша гостиная приобрела вид приемной врача. Зато Танины журналы «Реабилитация» всегда были под рукой. А когда я поднялась наверх, чтобы занести чемоданы в свою комнату, дверь не открылась.

– Мама! – крикнула я. – Что тут творится?

С кухни до меня донеслись торопливые переговоры: успокаивающий мамин голос, истерические нотки в скрежете, заменявшем Тане голос. Я даже разобрала несколько слов. «Психотерапевт», скажем, и «уединение». Наконец мать поднялась по лестнице, на лице ее отражалась тревога.

– Я, знаешь ли, собиралась поговорить с тобой об этом.

– О чем? Что дверь заклинило?

– Дело в том, что дверь заперта. Я вытаращилась на мать.

– Таня... она держит там кое-какие вещи.

– У Тани есть квартира, – заметила я. – Не может она держать вещи там?

Моя мать пожала плечами.

– Квартира эта очень маленькая. Одно только слово – квартира. В общем, это имело смысл... может, эту ночь ты сможешь провести в комнате Джоша?

Тут уж меня прорвало.

– Мама, это моя комната. Я хочу спать в своей комнате. В чем проблема?

– Видишь ли, Кэнни, ты уже... ты уже не живешь здесь.

– Разумеется, не живу, но это не означает, что я не хочу спать в своей комнате, когда приезжаю сюда.

Моя мать вздохнула.

– Мы кое-что поменяли.

– Да, я заметила. И что с того?

– Мы... э... ну... Мы вынесли твою кровать.

Я лишилась дара речи.

– Вы вынесли...

– Тане требовалось место для ее ткацкого станка.

– Там стоит ткацкий станок?

Стоял. Таня взлетела по лестнице, открыла замок и слетела вниз, очень недовольная. Я вошла в свою комнату, увидела ткацкий станок, компьютер, обшарпанную тахту, несколько уродливых книжных полок из ДСП, облицованных пластиком под орех.