|
– Это Эприл из Эн-джи-эйч, – проскрипел голос на другом конце провода. – Как мы понимаем, вы заинтересованы в интервью с Макси Райдер?
Заинтересована?
– Я беру у нее интервью в субботу, в десять утра, – ответила я Эприл. – Роберто из «Миднайт ойл» обо всем договорился.
– Да. Хорошо. Мы хотим задать несколько вопросов, прежде чем подтвердить согласие на интервью.
– Простите, кто вы?
– Эприл. Из Эн-джи-эйч.
Тут до меня наконец-то дошло. Эн-джи-эйч – одно из самых больших и известных рекламных агентств Голливуда. Туда обычно звонили богатые и знаменитые, если вляпывались в какую-нибудь неприятную историю (как с нарушением законов, так и без оного) и не хотели, чтобы их полоскали в прессе. Роберт Дауни-младший стал клиентом Эн-джи-эйч после того, как отключился в чьей-то спальне в героиновом угаре. Кортни Лав с помощью Эн-джи-эйч приобрела новый имидж, она сделала пластические операции на лице и груди и стараниями агентства превратилась из сыплющей ругательствами богини гранжа в сильфиду, одетую по последнему слову высокой моды. В «Икзэминер» прекрасно знали, что в вопросе интервью слово Эн-джи-эйч было решающим. Они определяли, о чем можно спрашивать звезду, а о чем – нет. Ссориться с ними никому не хотелось. И теперь, вероятно, к их услугам обратилась и Макси Райдер.
– Мы бы хотели получить гарантии, что в своем интервью вы сосредоточитесь исключительно на работе Макси.
– Ее работе?
– Ее ролях. Ее игре. Никакой личной жизни.
– Она знаменитость, – напомнила я. – Я полагаю, это и есть ее работа. Быть знаменитостью.
От голоса Эприл расплавленный металл мог бы в мгновение ока превратиться в холодную болванку.
– Ее работа – роли в кино. И только благодаря этой работе люди знают о ее существовании.
В другой ситуации я бы не стала спорить, скрипнула бы зубами, улыбнулась и согласилась на любые, самые нелепые условия, которыми они хотели бы обусловить интервью. Но я не спала ночь, а Эприл еще и перла напролом.
– Да перестаньте! – ответила я. – Всякий раз, открывая «Пипл», я вижу Макси в юбке с разрезом до признаков пола и в больших черных, «не смотрите на меня», очках. И после этого вы говорите мне, что она хочет, чтобы ее знали исключительно как актрису?
Я надеялась, что Эприл уловит мой полушутливый тон и спустит все на тормозах. Ошиблась.
– Вы не будете задавать вопросы о ее личной жизни! – отчеканила Эприл.
Я вздохнула.
– Хорошо. Отлично. Как скажете. Мы будем говорить только о фильме.
– Так вы согласны на эти условия?
– Да. Я согласна. Никакой личной жизни. Никаких юбок с разрезами. Ничего такого.
– Тогда я посмотрю, что можно сделать.
– Я же сказала вам, Роберто уже назначил время интервью.
Но на другом конце провода уже положили трубку.
Двумя неделями позже я отправилась брать интервью. Та суббота в конце ноября выдалась серой и дождливой, это был один из тех дней, когда все, у кого есть деньги и возможности, улетают на Багамы или отправляется в загородный коттедж в Поконас, а на улицах остаются только посыльные с рябыми от оспин лицами, чернокожие девочки в кудряшках да печальные белые дети на велосипедах. Секретарши. Японские туристы. Мужчина с бородавкой на подбородке и растущими из нее двумя длинными вьющимися волосками. Такими длинными, что доставали до груди. Он улыбнулся и погладил их, когда я проходила мимо. Мой счастливый день.
Я отшагала двадцать кварталов, стараясь не думать о Брюсе и не замочить волосы. Огромный мраморный зеркальный вестибюль «Ридженси» встретил меня блаженным спокойствием. |