Каждый цвет пел для него, каждый цвет казался Насыщенным и по-своему невероятно красивым, невероятно живым. Впервые в жизни он понял, что любой цвет нельзя воспринимать как неизменный. Каждый цвет изменялся даже от малейшего смещения луча света в течение доли секунды так, что казался живым существом, постоянно развивавшимся и включавшим в процесс своего развития Джеффа, начинавшего с каждой секундой все лучше понимать происходящее. И все это как-то по-новому запечатлевалось в его сознании.

Открытые участки его кожи позволяли получить живое пульсирующее ощущение температуры, давления и структуры всего окружающего. Это ощущение, а также восприятие звуков и оттенков цвета складывались вместе и, дополняя друг друга, создавали симфонию физических и эмоциональных переживаний, настолько богатую, что, бросив взгляд на дерево, мимо которого он проходил в десяти метрах. Джефф, не дотрагиваясь до него, мог ощутить структуру его коры, остроту иголок. Давление и прохлада воздуха на губах давали ощущение вкуса, физически не существующего и одновременно невероятно реального, похожего на беззвучную мелодию, которую струны скрипки могли посылать в другое измерение в нетерпеливом ожидании момента, когда их коснутся пальцы музыканта-виртуоза. Даже ощущаемые им усталость и голод обрели новый смысл, неподвластный обычному восприятию, так что даже эти неприятные ощущения были наполнены глубоким содержанием.

Тем не менее вместе с этим нахлынувшим на него потоком богатейшей информации пришло и странное ощущение того, что он как бы находится вне самого себя. Такое чувство, как и обостренное восприятие окружающего, он испытывал впервые в жизни, и, даже испытывая это, не мог до конца поверить в реальность происходящего. Это была логическая несообразность. Он мог пользоваться всеми преимуществами постороннего наблюдателя, таковым не являясь.

Такой некоторой оторванностью от самого себя, как показалось Джеффу, объяснялась его усилившаяся способность к внутреннему видению. Ему казалось, что никогда еще в жизни его мозг не обладал способностью, возможностью и свободой обработать всю информацию, полученную с момента рождения. Сейчас он мог это сделать. Сейчас все было лишено рамок времени, мозг не был ничем ограничен. Ему удалось вырваться из тесных границ собственного разума, в который мысли раньше поступали словно через узкую дверь и только по очереди.

Сейчас вся полученная им в течение жизни информация словно перемещалась по гигантской равнине. Он как будто смотрел на эту равнину с некоторой высоты, но словно телескопическим зрением, позволявшим разглядеть даже мельчайшие детали. Все его знания были будто составлены из отдельных, беспорядочно перемещавшихся по равнине особей, и сейчас, глядя с высоты, Джефф начал преобразовывать этот хаос в имеющую смысл структуру. Постепенно информация приобрела форму, очертания знаний, о существовании которых Джефф даже не подозревал, и это дало ему надежду получить ответы на вопросы, находящиеся за гранью обычного понимания. Это была надежда на раскрытие целой вселенной — от чего-то бесконечного малого до чего-то не имеющего границ, как по возможностям, так и по размерам.

Джефф понял наконец, что такое жизнь, что такое планета Эверон. В своем воображении он мог теперь воспроизвести бурю с градом, за которой наблюдал с террасы дома Констебля, увидеть облака, которые рождали бури, смывавшие мосты и плотины, построенные на Эвероне землянами. Сейчас он мог с легкостью представить погоду, которая создавала бури, уничтожавшие урожай, и личинки, становившиеся насекомыми, которые поедали семена и растения. Он мог представить все это, причем как единое целое, и одновременно впитывать звуки, цвета и ощущения горной местности, по которой он с такой радостью шел вслед за Майки.

Он все еще размышлял о том, что с ним происходило и какие выводы следует из этого сделать, когда они подошли к концу ущелья, окруженного, за исключением входа, вертикальными неприступными скалами в сотню метров высотой.