|
Не было больше роскошной гривы золотых волос, поредевших под гнётом редко снимаемого шлема. Нос заострился и ещё сильнее стал напоминать ястребиный клюв. В глазах притаилась несвойственная ему прежде хитрость, а выражение лица сделалось циничным и порой пугающим. Когда Максимин был молод, любой малыш доверчиво просился к нему на руки. Сейчас тот же ребёнок с испуганным рёвом убежал бы прочь, едва встретившись с ним взглядом. Вот что сделали двадцать пять лет, проведённые в обществе римских Орлов, с Теклой, сыном фракийского крестьянина. Сейчас он слушал, сам будучи немногословен по натуре, как болтают между собой его центурионы. Один из них, сицилиец Бальб, только что вернулся из лагеря главных сил в Майнце, всего в четырёх милях отсюда, и рассказывал о прибытии в город из Рима императора Александра. Остальные жадно впитывали каждую новость, ибо время настало неспокойное и слухи о больших переменах носились в воздухе.
– Сколько он привёл с собой войск? – спросил Лабин, чернобровый ветеран из Южной Галлии. – Готов поставить месячное жалованье, что он не решился посетить в одиночку преданные ему легионы. – С ним нет больших сил, – ответил Бальб. – Десять или двенадцать когорт преторианцев и горстка конницы. – Ну, тогда он сам сунул голову в пасть льву! – воскликнул молодой отчаянный Сульпиций, родом из Пентаполиса Африканского. – И как же его встретили? – С холодком. Когда он объезжал ряды, почти не было слышно приветственных возгласов. – Парни созрели для бунта, – заметил Лабин, – и нечему тут удивляться. Мы, солдаты, удерживаем Империю на остриях наших копий, а эти ленивые твари, именующие себя римскими гражданами, пожинают плоды наших трудов. Ну почему солдат не имеет права воспользоваться тем, что он заработал? Они бросают нам, как кость, динарий в день и считают, что этого вполне достаточно. – Точно! – прокряхтел седобородый ворчун. – Им плевать, что мы теряем руки и ноги, проливаем кровь и платим своими жизнями, охраняя границы от варваров. И всё ради того, чтобы они могли спокойно пировать и наслаждаться цирковыми представлениями. Римские бродяги и бездельники имеют бесплатный хлеб, бесплатное вино, бесплатные игры… А что имеем мы? Пограничные стычки да солдатскую кашу! Максимин издал утробный смешок. – Старый Планк вечно ворчит, – сказал он, – но мы-то знаем, что даже за все сокровища мира он не сменит доспехи воина на тогу гражданина. Ты давно выслужил право доживать век в своей конуре, старый пёс. Только пожелай, и можешь отправляться восвояси грызть свою косточку и ворчать на покое. – Ну нет! Я слишком стар для таких перемен. Я буду следовать за Орлами, пока не сдохну. Но и я предпочитаю умереть, служа настоящему воину, а не какому-то сирийцу в длинном платье, да ещё из такого рода, где женщины ведут себя как мужчины, а мужчины – как женщины. В кругу офицеров раздался смех. Семена недовольства и мятежа пустили в лагере столь глубокие корни, что даже крамольный выпад старого центуриона ни у кого не вызвал протеста. Максимин поднял свою тяжёлую, как у мастифа, голову и в упор посмотрел на Бальба. – Не упоминали ль солдаты чьего-либо имени? – спросил он с намёком в голосе. Полное молчание было ему ответом. Шелест ветра в ветвях сосен и плеск воды в реке сделались вдруг громкими на фоне воцарившейся тишины. Бальб пристально изучал лицо командира. – Имена двоих передавались шёпотом из уст в уста, – заговорил он наконец. – Первым был легат Асентий Поллион, вторым же… Пылкий Сульпиций внезапно вскочил с места и принялся вопить во весь голос, размахивая над головой выхваченной из костра пылающей головнёй: – Максимин! Император Максимин Август! Кто знает, как могло такое случиться? Ещё час назад ни одна живая душа не могла даже помыслить об этом. |
