Граф сделал движение к немцу, но тот отстранил его:

– Я в вашей власти, чудовище! Вы можете надо мною надругаться, но ваше лицемерное участие невыносимо.

– Я не лицемерю, – отвечал тот, – я только рассказываю события по порядку. Я дал себе слово рассказать историю моего сына первому немецкому офицеру, с которым мне придётся поговорить têtе-à-têtе. Однако о чём я вам говорил? Да, о баварском офицере из Карлсруэ. Мне очень жаль, капитан, что вы не хотите воспользоваться моими слабыми познаниями в медицине. В Карлсруэ моего сына заперли в старые казармы, и в них он прожил две недели. По вечерам он сидел у окна своего каземата, а грубые гарнизонные крысы издевались над ним; это было самое худшее для сына в Карлсруэ. Кстати, капитан, мне кажется, вы сейчас не на розах покоитесь? Вы вздумали затравить волка, а волк вас самого схватил за горло зубами, не правда ли? Как красиво у вас вышита рубашка, должно быть, её жена вышила? Жаль мне вашу жену, капитан. Впрочем, чего её жалеть? Одной вдовой больше, одной вдовой меньше – не всё ли равно! Да, впрочем, она сумеет скоро сыскать себе утешителя. Куда ты лезешь, немецкая собака, сиди смирно! Ну, я продолжаю свою историю. Просидев две недели в казармах, мой сын и его товарищ бежали. Не стану вам рассказывать об опасностях, которым они подвергались, ни о лишениях, которые им приходилось терпеть. Достаточно сказать, что они шли в одежде крестьян, которых им посчастливилось встретить в лесу. Днём они где-нибудь прятались, а по ночам шли. Добрались они таким образом до Ремильи во Франции. Им оставалось пройти милю, одну только милю, капитан, для того, чтобы быть в полной безопасности. Но как раз тут их захватил уланский патруль. Ах, как это было тяжело, не правда ли? Ведь это значило потерпеть крушение у самой гавани.

Граф два раза свистнул, и в комнату вошли три дюжих мужика.

– Эти крестьяне будут играть роль моих уланов, – сказал граф. – Продолжаю свою историю: капитан этих уланов сразу же сообразил, что имеет дело с переодетыми в штатское французскими офицерами, и велел их повесить без суда и следствия… Жан, я думаю, что средняя балка будет в самый раз!

Через одну из дубовых балок в потолке была перекинута верёвка с петлёй. Несчастного капитана схватили, потащили… Ещё миг – и верёвка стянула ему шею. Мужики схватились за другой конец верёвки и остановились, ожидая дальнейших приказаний. Офицер, бледный, но спокойный, скрестил на груди руки и вызывающе взглянул на своего истязателя.

– Вы теперь лицом к лицу со смертью, капитан, – произнёс граф. – Губы ваши шевелятся, я догадываюсь, что вы молитесь. Мой сын тоже молился, приготовляясь к смерти. Но совершенно случайно на место происшествия прибыл командир полка. Он услышал, как мой мальчик молится за свою мать, и это его тронуло: он сам был отец…

Генерал приказал уланам удалиться и остался с осуждёнными на смерть один, вместе со своим адъютантом. Узнав от моего мальчика всё: и то, что он единственный сын старинной фамилии, и то, что его мать больна, – он снял с его шеи верёвку. Я также снимаю верёвку с вашей шеи.

Затем он поцеловал его в обе щеки. Я также вас целую. А затем генерал отпустил моего сына и его товарища на все четыре стороны, и я вас тоже отпускаю. Желаю вам также всех тех благ, которых пожелал моему сыну этот благородный генерал. К сожалению, эти пожелания не спасли моего сына от злокачественной лихорадки, которая унесла его в могилу.

Таким-то образом капитан Баумгартен – окровавленный и с обезображенным лицом – вышел из Чёрного замка в то холодное декабрьское утро на слякоть и дождь.