— Знаю. Должно быть, тебе это неплохо удается.

Беатрис открыла коробку. Волосы черной волной упали со спины на плечи. Она небрежным, привычным жестом закинула их обратно, как делала, вероятно, уже сотни раз. Только он этого еще не видел. И хорошо, поскольку перед глазами молодого человека немедленно возникла картина: они в постели, Беатрис склоняется над ним, и эти самые восхитительные в мире волосы шелковым водопадом ниспадают на его обнаженную грудь.

Черт возьми, эта женщина сводит его с ума, хотя вовсе не пытается заманить в свои сети, просто распаковывает коробки. И улыбается ему через плечо. На свет была извлечена белая скатерть с вышитым на ней гербом д'Эссиньи.

— Впечатляет, а? Должно быть, там полно таких вещей. Интересно, какой это век?

— Вот уж не знаю. Только и не вздумай ворочать коробки. Они очень тяжелые. Надорвешься.

— Сказал бы ты это моему братцу, тот бы расхохотался. В детстве мы с ним часто дрались.

— И все же думаю, что ты не таскала его на себе, так что, пожалуй, пусть кто-то другой делает тяжелую работу. А то еще спину повредишь.

Другой, но не он. И вообще, если в доме будут еще люди, ему легче будет не думать о ней.

Беатрис меж тем с восторгом вытаскивала вещи из второй коробки и рассматривала их.

— Гийом, это ты в детстве? — спросила она, протягивая ему фотографию. — С твоей мамой?

Карточка слегка выцвела, но он с первого взгляда понял, что женщина на ней не его мать. Все семейные фотографии были призваны документировать историю рода д'Эссиньи, а потому улыбки на них не допускались. Они с Бланш ненавидели так сниматься. И оба очень страдали из-за маниакальной страсти матери сохранять статус их семьи: им запрещали то, что позволяли нормальным детям.

— Нет, не мама. Няня.

— Должно быть, вы были очень близки. Она так хорошо улыбается… Как ее звали?

— Не помню. — И Гийом потянулся за другой коробкой.

Внезапно наступила тишина.

— Ты… ты не помнишь имя няни?

Ему вовсе не хотелось говорить об этом.

— У меня их было много. Кажется, эту звали Женевьева. Но я не вполне уверен.

— А почему? Ты был трудным ребенком?

— Порой.

Но дело было не в нем. Отцу прислуга надоедала необычайно быстро, быстрее его только похоть охватывала. Но этого Гийом не собирался обсуждать. Еще в детстве он понял, что привязываться к людям бесполезно, поскольку расставание неизбежно. Именно поэтому он не помнил имен женщин, возившихся с ним. Но Беатрис ждала ответа. Гийом напрягся и вспомнил, — Она любила загадывать загадки. Заразительно смеялась, а еще таскала для меня печенье с кухни.

— Ты ей нравился, — облегченно вздохнула Беатрис, словно простое воспоминание прояснило многое. — Ужасно, если ребенка доверяют женщине, имя которой он даже не запоминает и которая ни разу не сделала ничего, чтобы ее помнили. Вряд ли такая няня стоит доброго слова.

— А ты как поступаешь со своими учениками? Делаешь что-то, чтобы тебя запомнили?

— По крайней мере, пытаюсь. Впрочем, это не очень трудно. Дети на редкость замечательные существа! Они непосредственны и готовы верить в то, во что взрослые давно разучились. Мне очень нравится преподавать.

— Но это большая ответственность. Дети вообще большая ответственность.

Беатрис уселась на пол и искоса посмотрела на него.

— В общем да. Но ты, похоже, мне лекцию читаешь. Это тебе няня объяснила?

— Нет, собственные наблюдения.

— У тебя, — она нахмурилась, — было не очень… простое детство, да?

Гийом с удивлением воззрился на собеседницу.