— Да-да, моя дорогая, она из числа тех, что рисуют на стенах рыб!

Новая эротическая поэзия с Крита была под запретом по причине оскорбления общественных нравов, однако за небольшую мзду кое-какие рукописи можно было достать. Главная весталка была арестована по обвинению в несоблюдении целомудрия — какой неслыханный скандал! — и теперь ее приговорили к смерти. Она будет заживо погребена во время следующего праздника. Что касается ее любовников, то их забьют насмерть палками. Ах, да, платья теперь было модно носить укороченными, чтобы были видны лодыжки. В моду вошел серый цвет, волосы же следовало переплетать серебряной лентой и укладывать вокруг головы.

— Потому что так носит любовница императора Афина.

— Не люблю серый цвет! — резко ответила я. — Он смотрится так уныло!

Сказав эти слова, я подставила другой бок под пудру из лепестков сирени.

Афина. Тея, обыкновенная потаскушка. Именно она до сих пор стояла у меня на пути. Не успел остыть погребальный костер Юлии, как эта шлюха уже навязала себя императору. И что самое главное, спустя год по-прежнему делила с ним ложе! Придворные в шутку нарекли ее хозяйкой Рима, как они когда-то называли Юлию. Подумать только! Моя рабыня — хозяйка Рима!

Думаю, ей недолго осталось быть ею. Как только будет готова моя вилла в Тиволи, я стану куда ближе к императору. Я попрошу Павлина, чтобы он как-нибудь обмолвился обо мне, взял меня с собой на какие-нибудь торжества. Да-да, это, наверняка, должно возыметь успех. И тогда я получу то, к чему стремлюсь.

Разве я не поступала так всю свою жизнь?

— Это расследование дела весталок. Я поручаю его тебе. — Император передал Павлину пакет документов. — Если главная весталка утратила целомудрие, то, возможно, найдутся и другие такие же. Разложение всегда идет сверху.

— Я займусь этим на следующей неделе, — пообещал Павлин, отдавая салют.

Император улыбнулся.

— Послушай, когда я отучу тебя вечно отдавать мне салют?

— Никогда, мой господин. — Павлин улыбнулся и вновь отсалютовал.

Император жестом показал, что он может быть свободен, а потом подозвал к себе одного из секретарей.

— Можешь идти, Павлин. Время уже за полночь. Солдатам в отличие от императоров не полагается жечь по ночам дорогое масло.

— И то верно, — ответил Павлин, беря под мышку пакет. — Доброй тебе ночи.

— И тебе тоже.

Впрочем, спать он лег не сразу. Может, простым солдатам и ни к чему жечь по ночам дорогое масло, а вот префекту преторианской гвардии можно. Нужно было составить списки дежурств, рассортировать и подписать документы, ответить на письма, а писем, надо сказать, было ох как много!

К полночи Павлин уже тер виски, от трудов разболелась голова. Он посмотрел на кровать, и тут его взгляд упал на мятый свиток на краю рабочего стола, помеченный знакомым размашистым почерком.

Большим пальцем Павлин взломал печать.

«Префекту Павлину Августу Норбану, Всемогущей Правой Руке Императора…» — размашисто писал Траян, с характерным для него наклоном букв.

Павлин улыбнулся и откинулся в кресле. Из холодных болотистых лесов Дакии Траян получил перевод в более жаркие края, где кипели кровавые битвы и где недовольство солдат, сокращение численности армии и даже взбешенное начальство не помешали ему снискать себе репутацию выдающегося полководца.

«Можешь мне позавидовать, — писал Траян. — Вино льется рекой, бесконечные бои, хорошенькие девушки и еще более хорошенькие мальчики, от хеттов давно остались одни воспоминания, вот и ты застрял в Риме, приклеенный к своему столу.