— Я больше не в силах это сносить. Я терплю вот уже четыре года. Юлия выдержала восемь. Я же знаю, вынесу ли я еще один, или того меньше… игрушки и игры, больше никаких игр, он все поймет, Арий все поймет, он не глуп, он все поймет, и тогда ему конец, ну как ты этого не понимаешь? Он придет, чтобы расквитаться с императором, и он умрет, и мне… мне этого не вынести!

Не знаю, понимал ли Ганимед мои слова, потому что они потонули в потоке рыданий. Но он, словно ребенка, качал меня, сжимая в своих сильных и теплых руках.

— А Викс! Викс все узнает. Это просто чудо, что он до сих пор ни о чем не догадывается, но в один прекрасный день он тоже все узнает и устыдится меня. И правильно сделает, потому что я смалодушничала, о боже, Арий возненавидит меня, если узнает, что я…

Слова слились в сдавленный вой, потому что мое лицо было прижато к груди Ганимеда. Он гладил мне волосы, а затем посмотрел на запястье, чтобы проверить, на месте ли повязка. Насколько я могла судить, кровь уже начала подсыхать.

— И ты знаешь, почему он возненавидит меня, — очередной всхлип. — Не потому что Домициан превратил меня потаскуху, а потому что он сделал меня слабой. Всего четыре года, и куда подевалась моя гордость? Четыре года его игр и игрушек, четыре года его вопросов, его недреманного ока на моей шее, и в кого я превратилась? Я больше не могу доверять мужчине, даже Арию, а ведь когда-то ради него я была готова пожертвовать всем на свете. Я не могу заставить себя прикоснуться к нему, а ведь когда-то я сама бросалась ему на шею, как собака на кость. Домициан победил, разве не так? Он отнял у меня моего возлюбленного, отнял, даже сам об этом не догадываясь. Этакая очередная маленькая победа. И все, на что я способна теперь, это, закрыв глаза, по-прежнему твердить, что мне не страшно. Но ведь это ложь!

Ганимед сжимал меня в своих сильных руках, покачивая, словно младенца, и что-то негромко мычал, как будто напевая.

— Дай мне умереть! О боже, дай мне умереть, прежде чем Арий узнает, в кого я превратилась. Дай мне умереть.

Меня передернуло; из горла вырвался сдавленный стон. Ганимед приподнял меня и положил на подушки, а сам лег рядом и накрыл нас обоих покрывалом. Он жестом велел моим любопытным служанкам уйти, а сам нежно заключил меня в объятия, утешая, убаюкивая. Я знала — он будет возле меня всю ночь. Я смутно надеялась, что Несс все поймет. Разумеется, он все поймет! Ведь он любил Ганимеда и, что куда важнее, доверял ему. Я же давно забыла, что такое любовь, однако помнила, пусть и слабо, что такое доверие.

Лепида

— Мужчина?

— Да, госпожа. Именно так она и сказала.

Моя служанка торопливо потупила глаза на мозаику пола.

— Так что именно она тебе сказала, эта твоя подруга? Расскажи мне все, как есть.

— Моя подруга — она приходит утром, чтобы снять простыни с ложа Афины после того как та проведет ночь с императором. Но сегодня она не смогла этого сделать, потому что Афина крепко спала в постели в объятиях какого-то мужчины.

— Странно, — я постучала алыми накрашенными ногтями. — И кто он?

— Всего лишь раб, госпожа. Его имя Ганимед. Он ее личный раб. Они спали обнявшись. По крайней мере, так сказала моя подруга.

— Ну что ж! — воскликнула я. Надо будет побольше разузнать про этого Ганимеда. — Ты выполнила мою просьбу. Возьми вот это и скажи своей подруге, что для нее тоже приготовлен кошелек. При условии, что я услышу от нее что-нибудь новенькое…

— Хорошо, госпожа.

Служанка поклонилась, пересчитывая монеты. Я же села за небольшой письменный стол и задумалась. Любовник-раб. Звучит довольно мелко, хорошего скандала из этого не сделаешь.