Он бездумно глядел на выпиравший из-за соседнего дома серый купол собора, когда за спиной открылась дверь и рядом остановилась Евфросиния Захаровна. Она не предполагала этой встречи, и ей было неловко за свое лицо, обтянутое усталостью, за тусклые глаза и морщинки, которые она не потрудилась скрыть под макияжем. Ей оставалось одно — не думать об этом. Так она и поступила. Она справилась с собою настолько, что в ее взгляде осталось только внимание к Н.

— Вы ждали меня?

Это был неожиданный поворот. Он ведь забыл о ней. Забыл не потому, что такой эгоистичной и беспамятной стала его душа. Как раз с душой было все в порядке. Но ночью, проведенной в морге, в нем что-то повернулось — и он стал другим. Впрочем — это не те слова… Пожалуй, вот так будет точнее: он конечно же остался прежним, но стал другим: материал, из которого он был сделан, поменял структуру. Так пепел превращается в алмаз. До прошлой ночи он просто жил — как-то существуя в жизни и мирясь с нею; иначе говоря — старался сохранять душевный комфорт. Эта задача его вполне устраивала: если жизнь не имеет смысла, то сойдет и такой суррогат; ведь остальным и вовсе не за что было держаться. Перекристаллизация изменила его сущность, а значит — и все отношения с миром. Но он пока не понимал своей новой роли. Он ощущал себя стрелой, которая готова принять в себя энергию натянутой тетивы. Но натянувший тетиву пока не отпускал ее. И этому было единственное объяснение: еще не появилась цель.

Определившись таким образом, Н с облегчением возвратился к реальности, как бы всплыл из глубины сознания на его поверхность, — и вдруг увидал Евфросинию Захаровну. Она стояла рядом с ним и смотрела ему в глаза, а он даже в эти мгновения умудрился забыть о ней. Ведь она о чем-то спросила…

Он подумал — и тут же вспомнил. Ну конечно же — нужно было сразу уйти… А теперь ему не оставили выбора… И он утвердительно кивнул.

Она смотрела на него снизу вверх внимательно и как-то бесстрастно, так что вряд ли можно было определить, о чем она думает. Да Н и не пытался. Он не хотел ее обидеть — вот и все, что он чувствовал.

— Вам некуда идти?

Он снова кивнул.

— Проводите меня.

Она взяла его под руку, и они пошли по малолюдной утренней улице. Серый лед вчерашних луж прогибался и поскрипывал под ногами. Они свернули в первый же переулок, потом спустились в заросший осинником овраг, на дне которого перешли по ветхим бревнам ручей. Потом опять оказались среди домов — но это была уже обычная деревня, которая даже не пыталась походить на город.

Изба Евфросинии Захаровны отличалась от соседних только тем, что была оштукатурена и крыта железом. Крышу красили давно, она покоробилась и местами поросла мхом. Сбоку от крыльца поднимался из осевшего сугроба колодезный сруб.

Евфросиния Захаровна жила одна, Н это сразу понял, взглянув на вешалку в сенях. Она перехватила этот взгляд и поняла его, но ничего не стала объяснять, прошла на кухню и поставила на газовую плиту чайник.

— Выпьете со мной чаю?

Это были первые слова после сказанных на крыльце гостиницы. Она устало опустилась на табурет и обвела погасшим взглядом кухню, словно впервые видела ее. Убожество… Небось, кухня в квартире этого господина — произведение дизайнерского искусства, а такие он видел разве что в советском кино или в своем далеком детстве. Что-то нехорошее шевельнулось в ее душе, но, взглянув на его лицо, она передумала злиться. Да ведь он и не заметил ничего этого, — поняла Евфросиния Захаровна и сказала просто:

— Вот так и живу.

После чая она предложила ему располагаться, где понравится — дом большой. — А мне после дежурства нужно хотя бы пару часиков поспать.