Ему нравилось, что по утрам, еще лежа в сене, он может любоваться Венерой. Необычайно яркая на фоне пустого светлеющего неба, она возникала в просвете черных, налитых ночью крон, и устремлялась вверх, стараясь скрыться раньше, чем из-за тех же крон выплывет преследующий ее раскаляющийся шар солнца. Венера не вызывала тревоги в душе. Это была не та звезда.

Но однажды он проснулся с чувством, что все вокруг чужое. Ничто не держало его души. Золотой свет, который был таким естественным, а потому Н и не замечал его все эти дни, погас. Сеновал отдал Н все, что мог, и теперь стал серым и будничным. Когда Н спустился вниз, корова посмотрела на него и отвернулась, но когда Н ее погладил, показала взглядом, что прощает его.

Лесничий не стал ни о чем спрашивать. Достал из чулана старый вещмешок, сложил в него буханку хлеба, два круга домашней кровянки, немного сала, соль в баночке с закручивающейся крышкой, спички, ложку и складной нож. Постоял над раскрытым мешком, прикидывая, не забыл ли чего. Вспомнил — и принес свою старую солдатскую ушанку. Потом принес деньги. Н от них отказался, но дал понять, что хотел бы забрать свирель. «Бери, бери, — сказал лесничий, окинул Н сожалеющим взглядом и добавил, — она тебя прокормит.»

А потом случился казус. Память воспользовалась доверчивостью Н — и опять изменила ему: она потеряла весну. Н обнаружил это случайно. Он проснулся в чьем-то саду. Слабо пахло скошенное накануне сено. Темные листья над головой были тверды, словно их вырезали из железа, а переполненные соком вишни, уже смирившиеся с невостребованностью, ловили его случайный взгляд, как последний шанс. Где-то рядом гудел невидимый шмель, а чуть подальше, за деревьями, слышались негромкие голоса, женский смех и стук посуды. Июль. Уже июль. Время еще раз подтвердило, что оно не универсально, что у каждого человека оно свое — расстояние между засечками на синусоиде жизни души. Хорошо растениям — они не знают времени. Зачем им время, когда есть всеобщий ритм!..

Он сел, протер ноги травой. Привычные к любой дороге, ступни стали жесткими, даже стерни не боялись; но землю ощущали хорошо. От воспоминания, как они погружаются в горячую, нежнейшую пыль, как энергия поднимается от них по трубчатым костям, через колени и таз прямо в сердце, у Н потеплело в груди. Вот — ведь что-то помню. Самое главное помню.

Он легко встал, неторопливо съел несколько вишен, смакуя каждую. Острый нектар разливался во рту — деликатное напоминание: ты в раю. Н усмехнулся: я как Одиссей, которого каждый остров искушал — останься. Так и меня искушает каждый день. Он надел ватник, который теперь болтался на его худом жилистом теле, перекинул через плечо связанные за ушки сапоги, через другое — вещмешок, и пошел к дороге.

Когда он проходил мимо компании, расположившейся позавтракать на большом брезенте, на него обратила внимание девушка в легчайшем платьице, которое казалось несоразмерно маленьким на ее наливающемся теле. В ее глазах было любопытство, сменившееся доброжелательной улыбкой, когда она встретилась с глазами Н. А потом в них возникла пустота: она забыла про Н раньше, чем повернулась к своим друзьям.

По вечерам в ложбинах и кустарниках появились туманы. Вода в редких прудах потемнела и с каждым днем становилась тяжелей — природа конденсировала в ней энергию, чтобы все живое без ущерба перенесло грядущие холода. И люди отяжелели, были неторопливы и добры. Они охотно и терпеливо слушали свирель, удивлялись Моцарту и Шопену — «складно — как по радио» — и щедро угощали вкусной паляницей и яйцами, а если дело шло к ночи — пускали под крышу.

Однажды он увидел горы. Он очень устал за предыдущие дни и почти не глядел по сторонам, а тут поднял голову — и увидел их. Розовые в закатном свете, они висели над горизонтом, отчетливым, как и всегда в начале осени.