Потом пришел снег. Он не спешил, ложился и таял — приучал землю к молчанию. Н это чувствовал: музыка получалась редко, и музыка была другая — си-бемольный минор. Н давно поменял место и теперь сидел не у входа в сквер, а под бельэтажным балконом дворянского особняка, мимо которого когда-то вполне мог фланировать поручик Лермонтов. Балкон нависал — рукой достать можно; звук не успевал расправиться, иногда целые фразы получались мятыми. Зато здесь всегда было сухо. Земля цедила из Н плату за место деликатно, по капле. Он ощущал это по холоду, который поднимался по венам. Когда холод начинал лизать сердце, Н возвращался в схрон, ложился на горячую трубу и засыпал. Но иногда не спал, а наблюдал за Карлой, которая бескорыстно помогала коротать время. Мыслей не было. Привычка думать совсем оставила Н. Он и в прежней жизни задумывался только по конкретному поводу, стараясь жить чувствами, что, к сожалению, удавалось далеко не всегда. А теперь и поводов для мыслей не осталось, и такое положение устраивало его вполне.

Однажды все это кончилось.

В тот день Диоген заглянул к нему под балкон задолго до обеда, чего прежде не делал. Очевидно, у него было предчувствие. Он ничего не говорил. Сел рядом с Н и смотрел отрешенно, как ноги пешеходов месят снежную слякоть. Потом прикоснулся к плечу Н и молча ушел. Пора и мне, понял Н. Он не заметил, как прошел город. В степи была зима. В отсутствие солнца снег лежал серой пеленой, словно пепел погибшего мира. Начиналась метель. Боковой ветер гнал по застывшему от холода асфальту шоссе прозрачную кисею поземки. Снег наступал на шоссе с обочин, оттеснял редкие машины на середину дороги. Потом от дороги остались только продавленные колесами колеи. Потом исчезли и эти последние следы жизни. Ветер паковал пространство снегом и уплотнил его так, что дышать стало нечем. Потом Н увидал в стороне какую-то тень, побрел в ее сторону, и через несколько шагов прикоснулся к большому старому дереву.

VI

Он очнулся оттого, что его позвали. Его назвали давно забытым именем, так бывает во сне, а когда он понял, что ему это только почудилось, сна уже не было. Н отгреб снег от лица, но ничего не увидел. Тогда он отвернул мешавший движениям плед и поднялся из сугроба. Была ночь. Полная луна выгладила степь. Дорожка хрустально сверкавших искр тянулась в сторону луны, но гасла задолго до отчетливого горизонта. Дуб, укрывший Н от метели, делал вид, что он к этому непричастен. Я не умер, понял Н, что-то меня разбудило; значит, это еще не то место, куда я шел.

И тут приплыл звук. Очень слабый, очень далекий, но совершенно отчетливый: боммм!.. Звук не нарушил тишины, он только проявил ее, назвал ее присутствие. Он как бы говорил: вот какая она плотная, а я все-таки пробился к тебе, смог, и ты меня услышал.

Стараясь не шелохнуться, Н ждал. Тихо. Только едва различимо скрипели над головой ветви дуба, жалуясь на тяжесть снежных пластов. Что ж это было? Н закрыл глаза, чтобы при повторе лучше слышать. Если бы мне предложили записать этот звук нотными знаками — я бы не смог, думал он. В звуке было нечто помимо информации. Впрочем, разве не человек создает любой контекст? Контекст, который у каждого — свой. Вот почему мы не можем ни договориться, ни сблизиться.

Боммм!..

Колокол.

Это всего лишь колокол. Это его Н слышал сквозь сон, теперь он это вспомнил. Но ведь было и другое: ведь кто-то окликнул его по имени…

Боммм!..

Звук прикатился, как шарик, наполнил собой пространство, повибрировал и погас.

Н стряхнул снег с пледа, затолкал его в вещмешок и вышел из-под дуба. Вокруг была пустыня. Куда идти? Н дождался следующего шарика, и тогда понял, что звук рождается в нем самом, где-нибудь в крови или в сердце. Это не огорчило его. Тело ничего не делало без необходимости; если б еще и мозг умел толмачить все это в понятные представления…

Луна была такой яркой, что выбелила всю юго-восточную часть неба, не оставив на нем ни одной звезды.