Н стал рассматривать полотна внимательней и обнаружил Репина и Нестерова, а по специфической линии глаз и всего лица Андрея Первозванного — узнал Врубеля. Холст был без подписи, а может Н ее не нашел, но он не сомневался, что перед ним именно Врубель (его автопортрет), в крайнем случае — замечательное подражание.

Разглядывание картин утомило Н. Он присел на край стола и еще раз обвел схрон неторопливым, уже истратившим любопытство взглядом. Чего-то недоставало. Какая-то малость выпала из этой мозаики — и потому не было ощущения цельности, завершенности.

Н закрыл глаза, расслабился. Выгнал из головы все мысли. Посидел так совсем недолго — и вдруг спросил себя: так чего же недостает? И сразу ответил: ну конечно же! — золота.

Н не любил загадок. Они были скучны ему. Соревнование — у кого изобретательней и живей мышление — не вызывало в нем и малейшего интереса: он не находил в нем поэзии. Иначе говоря — окна в неизведанное. Неизведанное не где-то в мире — в космосе или в атоме, в прошлом или будущем, — а конкретно в душе. Вот где главная тайна, загадка загадок. Жаль, что мне не придется ее узнать. Н не часто вспоминал о душе, а когда вспоминал — испытывал удовлетворение оттого, что он не психолог. Его смешили псевдодушевные изыски коллег, технологические приемы, которыми можно было удивить простаков и добиться видимости успеха, но все это были только фокусы — слова, слова, слова. Н был убежден, что излечение возможно единственным способом: подобное — подобным, души — душой. Какую же должен иметь душу целитель, какие единственные и простые находить слова, чтобы больной поверил, что с ним через этого необычного человека говорит Бог, чтобы его больная душа узрела свет и сама повернулась к свету своею светлой стороной, и осталась бы преданной этому выбору навсегда, на всю оставшуюся эту жизнь…

Впрочем, рассуждение увлекло нас слишком далеко, а ведь автор всего лишь хотел сказать читателю, что его герой не настолько прост, чтобы утверждаться чужими интеллектуальными изысками. Вернемся к делу. Итак, Н понял: то, что он считал разгадкой, оказалось жертвой, отступным: вот тебе приз за твое усердие; бери — и успокойся. Золото не интересовало Н, но поскольку золото утаили отдельно — оно, несомненно, входило в условие задачи.

Н снова осмотрелся. Чтобы обследовать весь пол, потребуется уйма времени. Стал бы я так прятать золото от человека, которому оно предназначено? Нет. Оно спрятано от того, кто окажется в этом схроне случайно. А меня сюда привели. Значит — для меня оно должно быть под рукой. Протянул руку — и взял…

Н все же прошелся по схрону, разглядывая плиты, даже под стол заглянул. Нет, все это не то. Да и какой творческий человек дважды подряд воспользуется одним и тем же приемом? Поищем на стенах.

Как-то так получилось, что до этой минуты Н ни разу специально не взглянул на них. Правда, в самый первый момент, еще только спускаясь в схрон, он заметил, что на ближайшей стене что-то намазано. Но внимание было привлечено иным: проявляющимся из сумрака столом, полотнами, блестками на шитье и металле, — это и вытеснило все остальные впечатления на периферию памяти. Потом это мимолетное впечатление получило еще один шанс завладеть его вниманием — когда он разглядывал полотна; тогда такое же красочное пятно (без четких границ, размером приблизительно метр на полтора) оказалось прямо перед его глазами. Но взгляд скользнул по пестрой мазне энергетически нейтрально, шанс так и остался неиспользованным. Теперь вполне могло оказаться, что за этой мимолетностью и таилось главное.

Стены были выложены кирпичом. Сразу видно — необычайно прочным: такой проживет сотни лет — и ничего ему не сделается.