— Соединим наши усилия?

У этого человека все было настоящее.

— Давно я вас жду…

Матвей Исаакович не скрывал нежности и облегчения. Он пришел, понял Н. Он уже пришел. Он шел к этой встрече всю жизнь; всю жизнь он нес в своей душе нечто смутное; чтобы это понять и рассмотреть, сначала он должен был это реализовать. И вот это случилось. Последние шаги уже не имеют значения — это будет просто растянутое удовольствие. Может быть, он уже и сожаление испытывает: ведь больше нечего ждать, и может быть что-то самое важное сейчас уходит из его жизни. Он это потом поймет. А пока можно наслаждаться облегчением и нежностью.

— Давно… — повторил Матвей Исаакович, прислушиваясь к тому, чем было наполнено ожидание, уместившееся в этом слове. — Считайте — с того дня, как в храм Неутолимая печаль возвратился черный ангел. Когда это передали в телевизионных новостях, у нас тут такое было… Весь вечер это не выходило у меня из головы. Правда, я специально не думал об этом, но оно всплывало снова и снова. Обретало форму. Еще бы день-другой — и я бы вас вычислил; это же так просто! Но врать не хочу — первым это сделал городской раввин. Уже утром он явился ко мне. Мы не были знакомы: я христианин, и в синагоге не был ни разу. Но я его принял. Представьте себе, Строитель: молодой человек из давнего прошлого, скажем, из первых лет двадцатого века, а может — из первых лет христианства: мне иногда кажется, что для этих людей время остановилось в тот момент, когда Моисей вывел их из египетского плена…

Его глаза смеялись. Он чувствовал, что его понимают, и был счастлив этому неожиданному подарку, и свободе, которая в нем содержалась.

— Для чего я это рассказываю? Я чувствую, что вы меня поймете, Строитель, а для меня это очень важно. Тогда у меня уйдут сомнения. Конечно, у меня есть друзья и все такое… Я уже построил две церкви, содержу дом престарелых и детский дом. Но это другое. Как милостыня. Делюсь. Именно так это все воспринимают — и близкие, и остальные; да и я понимаю, что так оно и есть. Я ординарный человек, стадный, а потому всегда старался не делать дурного. Мне не часто приходится замаливать грехи, но должен признать: даже после самого маленького доброго дела жить все-таки проще. Вот и все мои резоны. Других не было. До сегодняшнего дня… Вы не возражаете, если я закурю? — Н кивнул. — Жаль, что вы не можете говорить. Я этого не ждал. В этом есть какой-то смысл, наверное — очень большой, я об этом еще подумаю. Вот первая версия: ваша немота — немота избранника! — провоцирует людей к самостоятельному действию. К свободе, которая только в действии и реализуется. Вы возникаете перед человеком, как абсолютное зеркало, в котором он видит себя истинного…

Матвей Исаакович закурил, прошелся по комнатке, остановился перед аквариумом. От него сейчас шла такая волна, что даже рыбы заметались, ища приют за водорослями и камнями грота. Какой страстный человек, подумал Н. И этого никто не знает. Потому что приходится быть таким, как требует дело, как требует жизнь. Я уйду — и он опять достанет свой обычный набор масок. Человек-невидимка…

— И вот — представьте себе — является ко мне ни свет, ни заря наш юный ребе: пейсы, черная шляпа, весь в черно-белом, все как положено. И обращается ко мне примерно так: «Дорогой многоуважаемый Матвей! Вы же слышали про чудо в Храме и что явился Строитель? Чудо нематериально; его нельзя потрогать руками; его можно только увидеть или услышать. Оно бессмертно изначально, но чтобы люди могли опереться на него, Господь дарит ему — разумеется, временно, ведь Господь ссужает только в долг, да еще и с процентами, — так вот, зная человеческую натуру и потребность людей в разрушении, Он дарит чуду несокрушимую плоть…»

Матвей Исаакович говорил это с улыбкой, стараясь передать характерный старозаветный акцент раввина.